Территория "дома" кипела жизнью. На лавочках вдоль забора сидели женщины, пожилые и не очень, курили, болтали, а теперь ещё и разглядывали Рэйфа с ухмылками, как дети, нашедшие новую игрушку. Кто-то бросил за спину:
– А это что за дерьмо они приволокли?
– Птенец к гнезду вернулся, – хрипло засмеялась другая.
Молодёжь, разбросанная по двору, пристально следила за ними. Кто-то перебирал карты на импровизированном столе, кто-то курил, опираясь на облезлые стены. Пару человек, видимо старших, стояли неподалёку, разговаривая вполголоса, но их взгляды тоже остановились на побитом Рэйфе. В их глазах читалось что-то зловещее, смесь презрения и интереса.
Рэйфа затащили в дом, который внутри выглядел ещё хуже, чем снаружи. Узкие коридоры с облупившимися стенами, тусклый свет, скрип половиц. Запах сырости и табачного дыма буквально ел глаза. Их путь закончился в одной из комнат, двери которой Мюнсен распахнул пинком.
Это была тесная, тёмная комната с низким потолком. Ободранные обои свисали лоскутами, из углов тянуло сыростью. У стены стояла кровать, больше похожая на полку с тонким матрасом. Рядом – шатающийся деревянный стул. На полу валялась разбитая бутылка, острые края сверкали в полумраке.
Мюнсен, не церемонясь, швырнул Рэйфа внутрь. Тот упал на пол, ударившись боком об угол кровати. Он хотел подняться, но ноги отказывались слушаться.
– Посиди, сынок, подумай о том, как ты нас всех подставил, – с сарказмом протянул Мюнсен, глядя на Рэйфа сверху вниз, как на бесполезный хлам. Его грубое лицо тронула усмешка, но глаза оставались холодными, словно наблюдали за жертвой. – У тебя был шанс быть с семьёй, но ты выбрал чужих. А чужие, как видишь, долго не живут.
Он сделал шаг к двери, глядя на сыновей.
– Дэйв, Трой, на входе его караульте. Чтобы этот герой даже носа не высунул.
– Будет сделано, папа, – протянул Дэйв с издевательским смехом, захлопнув дверь.
Тяжёлый звук запора, щелчок замка. Рэйф остался один. Тишина, разбавленная гулом голосов снаружи и капелью воды из-под ржавой трубы. Тёмная комната с каждым вдохом давила на него всё сильнее.
Рэйф лежал на холодном, влажном полу, ощущая, как каждая кость ноет, а синяки будто горят. Глаза слипались, но даже в этом мрачном забытьи перед ним вспыхивали образы огня, обрушившейся лавки, и лица Мэри — измученное, недовольное. Её голос словно звучал где-то вдалеке: "Не задерживайся, Рэйф, завтра много работы". Но теперь этого "завтра" не существовало.
Он пытался вдохнуть глубже, но боль в рёбрах мешала. Грудь сдавливала тревога, как будто кто-то поставил на неё сапог. Его рука неуверенно поднялась, нашаривая край кровати. Древесина заскрипела под его слабым нажимом, как будто даже она отказывалась его поддержать.
– Ну… давай, Рэйф… вставай, – пробормотал он себе под нос, голос срывался на хрип. – Что, сломался, да? Великого героя из себя строил, а?
Его ноги скользнули по полу, когда он попытался подняться. Ещё одна вспышка боли пронзила его спину, и он рухнул обратно, ударившись коленом. Глухой стук раздался по комнате.
– Смешно, правда, – продолжил он, почти шёпотом, но слова всё равно звучали ядовито. – Выбрался из этой дыры, так старался… А теперь вот обратно. В родное гнездо. Семейные узы, блять.
Он засмеялся — коротко, горько, словно в этом смехе была не ирония, а отчаяние. Его плечи задрожали, и он закрыл лицо руками, но это не помогло — тёплые слёзы медленно покатились по его грязным щекам. Он пытался остановить их, но проклятый ком в горле только разрастался.
– Она же жива, – шёпотом произнёс он, будто убеждая самого себя. – Не может быть… Мэри не могла просто... погибнуть. Из-за меня.
Его руки сжались в кулаки, ногти вонзились в ладони, пока он боролся с собой. Сколько раз он обещал себе, что больше не покажет слабости, не позволит прошлому сломить его? Сколько раз он доказывал, что выстоит? Но сейчас всё, что он мог сделать, — это сжиматься от боли, лежа на грязном полу, воняющем плесенью.
– И это всё, на что ты способен, Рэйф? – пробормотал он сквозь стиснутые зубы, глядя на потолок. Слёзы застилали глаза, делая свет от лампочки мутным и размытым. – Клоун, чёртов… просто жалкий…
Его плечи сжались сильнее, когда рыдания прорвались наружу. Глухие, болезненные звуки эхом отдавались в стенах. Он захлебывался ими, задыхался, словно выплёскивал всё, что так долго копилось внутри: злость, страх, боль утраты.
Наконец, он с трудом поднялся, хватаясь за кровать, как за спасательный круг. Его ноги дрожали, а взгляд упал на своё отражение в запылённом осколке зеркала, валявшемся на полу. Это лицо он не узнал: растрёпанные рыжие волосы, синяки под глазами, кровь, запёкшаяся на губах.