Старуха меня не слушала. Подперев кулаком щеку, горестно пригорюнилась.
— Депутат... надо же. Никогда не думала, что из него что путевое выйдет.
Я насторожилась:
— Чего так?
— Да какой из него депутат? Тощий задохлик. Одни кости. Руки да коленки... А уж тихий был... голоса никогда не повысит. Как он там справляется? Депутату ж глотка нужна.
— Хорошо справляется. И голос прорезался, и мускулы наросли и вообще со временем Павел Юрьевич превратился в интересного мужчину.
— Ишь ты! Павел Юрьевич! — хмыкнула старуха и вдруг с интересом спросила: — А фотки его у тебя с собой, случаем, нет? Интересно было бы глянуть.
Фотографии не было, но, планируя пройтись по родным местам Ефимова, я на всякий случай прихватила журнал, с обложки которого белозубо улыбалось означенное депутатское лицо.
— Вот он теперь какой, — сказала я, выкладывая журнал на стол.
Старуха живо схватила его и принялась пристально всматриваться в портрет. Молчание длилось долго, наконец, она еле слышно прошептала:
— И вправду хорош.
И снова замолчала. Надолго.
— А журнал-то «Деньги» зовется! — вдруг многозначительно произнесла она. — И Пашку в нем пропечатали... Не зря, наверное? Был бы нищим, на первой странице его фотку не поместили бы, как думаешь?
— Павел Юрьевич человек состоятельный, — не стала спорить я. — Собственный дом имеет в Малиновке. Это поселок рядом с Москвой. Элитное место. Там только солидные и богатые люди селятся. Дорогую импортную машину. В общем, у него все в порядке.
— У него все в порядке, — повторила за мной старуха и неожиданно заплакала горькими пьяными слезами.
Не понимая, что происходит, я с интересом смотрела на нее, но утешать не спешила. По опыту знала: эта публика не любит, когда ей мешают. Рыдать она перестала так же внезапно, как и начала.
— А ведь Пашка бегал за мной, только я на него внимания не обращала. Он сох, а я внимания не обращала, — размазывая слезы по щекам, вполне трезвым голосом сообщила старуха.
Не веря собственным ушам, я в немом изумлении уставилась на нее. Никак сбрендила, старая, на почве алкоголизма. Ефимов, конечно, далеко не мальчик, но она-то совсем развалина. Женщина покосилась на меня и горько усмехнулась:
— Что смотришь? Не верится? Мне тоже. Только я правду говорю. Мы с Пашкой одногодки. В школе в один класс ходили. А теперь вот...
Боясь пьяной истерики, я пробормотала первое, что пришло на ум:
— Так всегда бывает. По жизни мужчины всегда лучше женщин сохраняются.
Мысль пришлась ей по душе, и она энергично тряхнула немытой головой.
— Точно говоришь! Пашка укатил после школы в Москву учиться, да там и остался, а я на фабрику пахать пошла. У него что за заботы были? Ручку держать да книжечки почитывать, а я тут хлебнула. То в дневную смену, то в ночную... — Женщина безнадежно махнула рукой: — Что тут говорить? Дура и есть дура. Пашка, когда еще первый год на каникулы приезжал, по-прежнему по мне сох. Мне бы сообразить — раз человек в Москве учится, так из него уж точно что-то путное выйдет. А я, дурища, красотой своей гордилась да носом вертела. Повстречалась одно лето, да и бросила. Мол, зачем мне этот задохлик, если вокруг целая толпа ухажеров вертится, не ему чета. Ну и Степка, змей, конечно, подсуетился. Ни на шаг не отходил. А мне и лестно! Степка был местный заводила, в нашем районе вся шпана его слушалась. Парень собой видный, крепкий. Обнимет, так кости трещат... Ну и что с того? Что он, этот Степка? Баламут! Покрутил любовь и бросил. Тоже потом в Москву укатил. А с тех пор, как мамаша его, Октябрина, померла, вообще в наши трущобы глаз не кажет.
— Так вы и Степана Можейко знаете?
Женщина насмешливо хмыкнула:
— Чего ж мне его не знать, если мы все в одной школе учились? Пашка, Степка, Гришка и я.
— А Гришка — это кто?
Недовольная, что ее перебили, Зинаида раздраженно буркнула:
— Видела ты его. Стакан клянчил.
То, что лохматый Гришка некогда учился в школе, в голове не укладывалось. Казалось, он так и родился стариком. Пока я пыталась сжиться с этой информацией, хозяйка с упоением предавалась воспоминаниям: — Крепко мы все дружили. Вместе по улице болтались, вместе уроки делали. Пашка, конечно, тихоня и слабак был, но мозговитый. И очень упертый. Если чего хотел, всегда добивался, чтобы по его было. Костьми, бывало, ляжет, а на своем настоит. Однажды целую зиму проболел, отстал, конечно. Говорили, на второй год ему оставаться придется. Так он, представляешь, ночами сидел и зубрил! И что ты думаешь? К концу года опять лучшим в классе стал! Мы-то со Степкой другие были и учились через пень-колоду. А Пашка... тот кремень! Сам зубрил и нас заставлял. Каждый вечер меня к Степке тащил уроки делать.