— А почему именно к нему?
Зинаида сначала вроде удивилась вопросу, потом принялась обстоятельно излагать:
— А к кому? Ко мне нельзя было, у меня пили. К самому Пашке тоже. Мы Ольге Петровне мешали.
— Мешали?
— Ну шумели, болтали, а она вечерами работала. Картинки рисовала и по выходным на рынке продавала. Подкалымливала, понимаешь? Жить-то нужно было. У нее пацан рос.
— Мать Павла Юрьевича умела рисовать?!
— А чего это ты так удивляешься? Умела! И карандашом, и красками рисовала. У нее очень даже хорошо получалось, и людям нравилось. Заказчики, случалось, даже домой приходили, но она не умела с людьми ладить. Нелюдимая, все больше молчком да молчком. Сколько раз моя мать ее учила: будь побойчей, улыбнись лишний раз человеку. От тебя не убудет, а он денежку-то охотнее выложит. А ей — что хрен по деревне! Упрет глаза в пол и отмалчивается. Высокомерия в ней было много.
— Где она научилась рисовать?
Зинаида уставилась на меня с недоумением. Похоже, никогда раньше над этим вопросом она не задумывалась.
— Насколько мне известно, она была сиротой, — заметила я. — Девчонкой приехала из деревни в этот город и поступила работать на фабрику. Где она могла научиться рисовать?
— Понятия не имею. Только мне кажется, Ольга Петровна всегда рисовала.
— Сколько лет вы ее знали?
— Да всю жизнь! Когда мы сюда въехали, мне три года было, а они с Пашкой здесь уже жили.
— Она никогда ничего о себе не рассказывала?
— Да я ж тебе объясняю, молчунья она была, твоя Ольга Петровна! Нелюдимка!
— Понятно. Ну так что там с уроками? Вы начали рассказывать, что уроки всегда делали у Степана.
— Точно. Из всех нас только у одного Степки и можно было собираться. Октябрине, Степкиной матери, все было по фигу. Шумим, пол затопчем, картошку, что она себе с сыном сварила, съедим, ей все нипочем. Веселая была, легкая...
Зинаида замолчала, уйдя мыслями в далекое прошлое, где она сама была беззаботной девчонкой, а жизнь казалась простой и длинной.
— А все равно ее тут не слишком любили, — задумчиво проронила она.
— Почему?
— Потому, что на других не походила. С виду вроде как все, а все равно другая... Со всеми была Октябрина в хороших отношениях, а дружить ни с кем не дружила. Если кто из баб к ней на минутку забегал, принимала приветливо. Помощи попросят — сделает все, что может. А вот чтоб самой к кому просто так зайти... ну, по-соседски... никогда! А уж про то, чтоб посидеть, душевно поговорить да на жизнь, как водится, пожаловаться, тут и говорить нечего. Чуралась Октябрина компаний. Говорю ж, сама по себе жила. Ну и еще бойкая чересчур была. На мозоль себе наступить никому не давала, и это тоже не всем нравилось. И к тому ж еще гулящая...
— Гулящая?
— Конечно! Сына-то неизвестно от кого прижила. Замужем Октябрина никогда не была, хотя ухажеров у нее была тьма! И какие мужики к ней сватались! Обзавидуешься! Октябрина же в ответ только хи-хи да ха-ха, а тут вдруг раз — и родила! Наши бабы, говорят, поначалу пытались разузнать, кто отец, но Октябрина одну отшила, и все разом от нее отстали. Не любила она вопросов, Октябри-на-то.
— Разве это гулящая? — удивилась я.
— А как же? Раз родила без мужа, значит, точно гулящая, — возмутилась Зинаида и осуждающе поджала губы.
— Степан как к этому относился?
— Когда маленький был, дразнили. А потом одного обидчика отметелил, другого, все разом и отстали. Он боевой рос, умел за себя постоять. Пашка в учебе первый был, а Степка во дворе. Когда подрос, всей шпаной в нашей округе командовал. Пашку вечно защищал, а тот этим пользовался.
— Как это?
— Атак! — Зинаида мигом разозлилась. — Степку вперед на обидчиков посылал, а сам за его спиной прятался. Не встречала таких?
— Встречала, — спокойно согласилась я.
Моя покладистость подействовала на Зинаиду благотворно, и она так же мгновенно отошла.
— А Степка хоть и силен был, а простота, — с усмешкой пробормотала она. — И еще баламут. Вечно что-то затевал. Бывало, Пашка книжку прочитает и нам перескажет, а Степка услышит и сразу загорится: «Что там книжка, мы свое придумаем. Не хуже». И ведь точно, придумывал. То мы на острове землянку рыли, то клад искали. У нас здесь Наполеон стоял, когда отступал, так Степка уверял, что он тут награбленные сокровища спрятал. А мы, дурачки, верили. Не соображали: тот Наполеон когда жил, да? А наши бараки когда построили?.. А то еще на чердаке дровяного сарая штаб устраивал. Мы из дома хлеба стащим и сидим, Степкины истории слушаем. Фантазер он был, любил все необычное, загадочное... У него в школе любимым предметом история была. Степка даже когда вырос, не поумнел, все разные книжки да статейки из журналов почитывал. Представляешь?