— Я к Зинаиде хорошо отношусь, только зря вы на нее время тратили. Человек она безобидный, но характером слаба, да и ума недалекого. Пить начала давно и теперь, я думаю, совсем опустилась. Что она может сказать толкового?
— Ну зачем же так? Мне она показалась вполне вменяемой, — не согласилась я. — Говорила вполне разумно, но, к сожалению, ничего такого, что имело бы отношение к интересующему меня вопросу. В основном это были светлые воспоминания о безвозвратно ушедшем детстве. Дружба. Игра в войнушку, поиски сокровищ Наполеона. Первая любовь.
Можейко подозрительно покосился на меня, но ничего не сказал. Так и промолчал, мрачно набычившись, до самой Москвы. Я к нему с разговорами тоже не лезла, понимала, муторно мужику. Уж очень далеко развела их жизнь с бывшей подружкой, в которую они с Павлом оба были в юности влюблены. И сам Можейко, и Ефимов сумели неплохо устроиться в этой жизни, а вот Зинке не повезло. Спилась и опустилась на самое дно местная красавица и их первая любовь. Не всякий способен такое равнодушно воспринять.
— А знаете, Зинаида одну интересную вещь все-таки сказала, — неожиданно вспомнила я.
Можейко мое сообщение не заинтересовало. Он даже головы в мою сторону не повернул. Как смотрел угрюмо на бегущую под колеса дорогу, так и продолжал на нее глядеть, лишь вежливо обронил:
— Вот как?
— Зина утверждает, что знает Аллу Викторовну.
— Белая горячка, — с непоколебимой уверенностью определил Можейко. — Не может она ее знать. Алла всю
жизнь прожила в Москве и, если куда и выезжала, так только в Крым, на отдых. В отличие от нас всех, она выросла в достатке. Ее отец был известным человеком.
— Я то же самое Зинаиде говорила, но она стояла на своем. Твердила, что это было давно, но она все хорошо помнит. Встречалась она с Аллой Викторовной в Вуславле.
Можейко вяло пожал плечами, давая понять, что за слова бывшей подруги ответственности не несет. Я думала, что молчать мы будем до самого дома, но Можейко вдруг очнулся от задумчивости и предложил:
— Давайте заедем к Алле по дороге все-таки.
— Зачем?
— Ей интересно будет узнать, чем обернулось ваше посещение музейного архива. Мне, кстати, тоже. Вы ведь про это так ничего и не рассказали.
Не удержавшись от соблазна немного повредничать, я елейным голосом пропела:
— Могли бы спросить. Мы с вами не один десяток километров бок о бок проехали.
— Значит, решено. Едем, — пропустив мимо ушей мое ехидство, подвел он черту разговору и потянулся за мобильным телефоном.
— Там может быть Павел Юрьевич, — уже серьезно заметила я.
— И что? Вы его боитесь? — усмехнулся Можейко.
— Нет, но ему может быть неприятен мой визит. Он ведь категорический противник идеи Аллы Викторовны.
— Не трусьте, все будет нормально, — скупо улыбнулся Можейко и тут же оживленно заворковал в мобильник: — Алла, это я. Мы с Анной едем к тебе. Паша дома? Работает с бумагами в кабинете? Отлично! Что узнали? Пока я и сам не в курсе. Приедем, Анна нам все расскажет. Ну пока. Жди.
Алла Викторовна действительно нас ждала. Мы еще только въезжали во двор, а она уже стояла на крыльце.
— Ты тут поухаживай за Анной, а я отлучусь на минуту, — на ходу бросил ей Можейко и поспешно скрылся в доме.
Алла Викторовна проводила его задумчивым взглядом, потом повернулась ко мне и, думая о чем-то своем, рассеянно предложила:
— Пойдемте в столовую. Я стол накрыла. Перекусите.
Есть действительно хотелось. Я вдруг с удивлением вспомнила, что за весь долгий день у меня во рту росинки маковой не было.
Дожидаясь возвращения Можейко, мы с хозяйкой пили чай и мирно болтали ни о чем. Алла Викторовна интересовалась дорогой и тем, понравился ли мне Вуславль. Я отвечала привычными обкатанными фразами, одновременно прикидывая в уме, задать ей свой вопрос немедленно или все же не торопиться. Принять решение я так и не успела. Дверь распахнулась, и в комнату быстрым шагом вошел сначала Можейко, а следом за ним Павел Юрьевич. Появление последнего стало для меня неприятным сюрпризом, поскольку втягиваться на ночь глядя в бурные дебаты с раздражительным Ефимовым сил совершенно не было. А от Павла Юрьевича можно было ожидать и вспышки бурного раздражения, и лавины гневных упреков, что было одинаково неприятно и утомительно. Неудивительно, что я следила за ним с определенной настороженностью, однако избранник народа повел себя неожиданно кротко. При виде меня он не только не впал в буйство, а, напротив, изволил поздороваться. Правда, лишь коротким кивком и без всякой приязни, но все равно этим своим поступком он привел меня в крайнее замешательство. Пока я приходила в себя и сживалась с мыслью, что мы с ним больше не враждуем, Павел Юрьевич устроился во главе стола и коротко попросил жену: