Не могу сказать, кого именно я ожидала увидеть, но внешность вошедшей меня точно поразила. Она показалась мне очень высокой. Это было первое, что бросилось в глаза. Даже сейчас, в преклонном возрасте, Ирина Ильинична была почти одного роста со мной, а во мне как-никак полных метр восемьдесят. Но и рост, и чрезмерная худоба сразу забывались, отступали на второй план, стоило встретиться с ней взглядом. Глаза у Ирины Ильиничны были просто необычайные. Умные, не по годам яркие, они моментально приковывали к себе взгляд собеседника и уже его не отпускали. Совершенно седые вьющиеся волосы, высоко поднятые надо лбом и собранные в пучок на затылке, казалось, еще больше удлиняли вытянутое лицо, и в то же время эта старомодная прическа удивительно шла к ее облик). Она не только не старила женщину, а, напротив, выгодно подчеркивала и породистость лица, и изящную форму чуть длинноватого носа. Одета Ирина Ильинична была в белую блузку, кокетливо заколотую у ворота брошью, и темную юбку. Двигалась она очень медленно, осторожно неся свое крупное тело и при каждом шаге тяжело опираясь на массивную мужскую трость.
— Ну так что у вас за дело ко мне? — спросила Ирина Ильинична, с трудом усаживаясь на стул.
Особой приветливости в ее голосе не слышалось, чему я, признаться, удивилась. Учитывая наличие общего знакомого, наша с ней встреча мне представлялась несколько иначе.
— Михаил сказал, вы интересуетесь моей семьей?
Решив, что светской беседы у нас с ней не получится, я не стала ходить вокруг да около и выложила на стол часы.
— Мне в руки попало вот это, — сдержанно прокомментировала я свой жест.
Ирина Ильинична повертела часы в руках, внимательно оглядывая со всех сторон, и с безразличным видом аккуратно вернула на место.
— Никогда раньше не видела, — сухо объявила она.
— На крышке герб Денисовых-Долиных.
Она покосилась на часы и с неохотой признала:
— Герб действительно наш. Ну и что с того?
— Эти часы могли принадлежать кому-то из членов вашей семьи.
Ирина Ильинична одарила меня гневным взглядом и насмешливо хмыкнула:
— Много чего могло быть! Их могли просто купить по случаю. Их мог стащить любой лакей, когда началась революционная неразбериха и наши имения остались без законных хозяев. Их мог сунуть в карман солдат, грабивший те самые имения. Все могло быть, но меня это не интересует. Мне это безразлично!
— Ну почему вы так говорите? Ведь это реликвия! Семейная ценность! — попыталась возразить я.
— Это? — Ирина Ильинична уперлась в меня яростными глазами. — Это не ценность! Это всего лишь кусок золота с гравировкой. Настоящие ценности утеряны давно и безвозвратно! И заключались они не в таких вот цацках. Это было нечто более существенное и совсем не материальное.
Ирина Ильинична смерила меня презрительным взглядом и резко отвернулась. Не понимая, чем вызвано ее раздражение, и боясь неосторожным словом окончательно все испортить, я предпочла промолчать. Она тоже не желала говорить. В комнате наступила тягостная тишина. Когда она стала совсем уж невыносимой, Ирина Ильинична вдруг сердито спросила:
— Откуда они у вас?
— Понимаете, тут такая история...
— Вся наша жизнь сплошная история, — нетерпеливо оборвала она меня.
Не зная, как вообще вести с ней беседу, я растерялась.
— Рассказывайте, рассказывайте! И постарайтесь, чтобы ваша «история» хоть немного походила на правду, — сердито приказала Ирина Ильинична, не посчитав нужным даже голову в мою сторону повернуть.
Решив, что выбора у меня нет, потому как угадать, что именно нужно говорить, все равно не смогу и, если старухе не понравится сказанное, она так и так выставит меня вон, я твердо заявила: