— Что за фотография? — выдохнула я, чувствуя, как голос вибрирует от возбуждения.
— Очень старая! Я спросила у Павла: откуда она у него? Сказал, нашел в вещах матери, когда просматривал их после ее кончины.
— Почему он выбрал именно эту фотографию?
Алла Викторовна слегка растерялась:
— Так никаких других не было! Понимаете, мы ведь сразу решили ничего не брать из ее дома. Я имею в виду вещи. Там, собственно, и брать было нечего. Так, хлам и рухлядь.
Я вспомнила обстановку в комнате Зинаиды и не могла не согласиться с Ефимовыми. Брать действительно было нечего.
— Ну так вот! — продолжала Алла Викторовна. — Павел решил вещи оставить соседям, а себе забрать только самое личное. Ну вы меня понимаете... Только там ничего не было. Ни писем, ни фотографий. Ничего! Даже старых справок и рецептов, которые в каждой семье копятся годами, потому что не доходят руки их выбросить. А у нее — пусто. Словно она перед смертью нарочно все уничтожала.
— Странно... Все уничтожила, а эту фотографию сохранила?
— Может, она ей так дорога была, что рука не поднялась? — неуверенно предположила Алла Викторовна.
— Все может быть, — вздохнула я. — Кто снят на той фотографии? Павел Юрьевич сказал?
— Он понятия не имеет! Незнакомые люди. Женщина с девочкой.
— Что за женщина? Возможно, его мать в молодости?
— Нет, точно не Ольга Петровна. Что касается девочки, то тут Павел ни в чем не уверен. Сказал, слишком маленькая, трудно определить, на кого похожа.
Заявлениям Павла Юрьевича я не слишком доверяла. При его негативном отношении к нашему расследованию было бы очень наивно надеяться, что он скажет правду. Но на фотографию взглянуть хотелось, и я жалобно простонала:
— Как жаль, что я не смогу ее увидеть прямо сейчас.
И тут Ефимова сказала такое, за что я моментально простила ей все. И вздорность, и заносчивость, и амбициозность, в общем, все грехи скопом.
— Если хотите, могу подвезти.
— Правда? — робко уточнила я, боясь, что просто ослышалась.
Алла Викторовна усмехнулась:
— Привезу, привезу, не волнуйтесь. Вы ведь еще долго не будете выходить, верно? Так зачем же вам все это время умирать от любопытства? Так еще сильнее можно заболеть. Ждите, приеду. Мне ведь и самой хочется поболтать с вами. Вдруг догадаетесь, что это за люди на фотографии.
Я покосилась на часы и приказала:
— Не теряйте времени и немедленно дуйте ко мне. Пока нет моей домоправительницы.
Дожидаясь приезда Аллы Викторовны, я, наплевав на все запреты, кружила по комнатам. Не находя себе места от нетерпения, я предвкушала, как возьму в руки фотографию, как почувствую кожей пальцев ее картонную шероховатость, как буду вглядываться в незнакомые лица, пытаясь разгадать, кто же они такие. И никто не будет мне мешать! Ни единая душа! После вынужденного безделья и утомительной поднадзорной жизни я буду упиваться предоставленной мне, пусть и ненадолго, свободой. Конечно, все могло испортить внезапное появление ненавистной мучительницы, но тут я рассчитывала на ее добросовестность. На мое счастье, Глафира отличалась необычайной исполнительностью и трепетным отношением к порученному дело, поэтому я могла надеяться, что она не вернется домой после посещения одного-единственного магазина с уверениями, что таких книг в продаже нет.
Алла Викторовна приехала быстрее, чем я даже рассчитывала. Похоже, ей, как и мне, не терпелось заняться делом. Не желая тратить драгоценные минуты на пустую болтовню, я бесцеремонно схватила немного ошалевшую от такой встречи гостью за руку и потащила в комнату.
— У нас мало времени. В любую минуту может явиться домоправительница и загнать меня в постель, — торопливо объясняла я на ходу, одновременно с этим вожделенно поглядывая на сумочку Аллы Викторовны.
— Но почему ваша прислуга так командует? — удивленно пискнула та, неловко семеня за мной на высоких каблуках.
Обсуждать домоправительницу я не собиралась, поэтому нетерпеливо отмахнулась:
— Она не моя — голубкинская. Он ее ко мне на время болезни приставил.
Алла Викторовна дернулась, притормозив свой бег, и в ужасе округлила глаза:
— Приставил?!
Раздраженная ее настойчивым интересом к таким пустякам, я с досадой выпалила:
— Ну сам-то он, конечно, называет это иначе. Говорит, одолжил ее мне на время, пока болею. Мол, Глафира отличная кухарка и незаменимая помощница. Но это Голубкин так утверждает, а я-то знаю, что подсунул он ее мне с одной-единственной целью...
— Шпионить за вами?
В первое мгновение я даже не поняла, о чем речь, потом разобралась и одним взмахом руки отмела столь мелкие и суетные причины: