— Что? Ах, вы в этом смысле? Нет, это не ревность, тут другое. Он намеренно отравляет мне жизнь.
Теперь не только глаза, но и тщательно накрашенный рот Аллы Викторовны приобрел форму буквы О. Наверно, благодаря этому она у нее так удачно и получилась, когда она смогла ее из себя выдавить.
— О-о-о! — простонала Ефимова и ошарашенно смолкла.
— Все, хватит о пустяках. Садитесь вот сюда и показывайте фотографию, — нетерпеливо потребовала я, буквально швыряя гостью на диван.
Растерянная и слегка заторможенная Алла Викторовна подчинилась без возражений. Открыла сумочку, покорно извлекла из нее фотографию и, не говоря ни слова, протянула мне.
Следующий час мы, по моему мнению, провели с огромной пользой. Устроившись рядком на диване, придвинув плечо к плечу и сведя головы, словно две закадычные подружки, мы с Аллой Викторовной с энтузиазмом обсуждали привезенную ею фотографию. На ней, как она и говорила по телефону, были сняты женщина и ребенок.
— Судя по тому, что за их спинами виднеется часть лужайки и угол дома, снимок сделан в частном владении, — пробормотала я, обращаясь не столько к Алле Викторовне, сколько к самой себе. Есть у меня такая привычка: в моменты напряженных размышлений высказывать собственные мысли вслух.
— Почему вы так решили? Это может быть и общественное место! Парк, например, — строптиво возразила моя соседка.
— Быть всякое может, но тут есть дом.
— И что? В парке не может быть строений? — не отступалась Ефимова.
Я сунула ей в руки лупу:
— Посмотрите внимательно на окна. Это точно жилой дом.
Пока она разглядывала фотографию, я попыталась объяснить ход своих рассуждений:
— В объектив фотографа попало два окна. На обоих кружевные занавески и цветы в горшках. И вот здесь, гляньте, — я ткнула пальцем в крайнее окно, — видите, занавеска слегка отодвинута и лицо женщины виднеется. Наблюдает за снимающимися и улыбается. Типичная бытовая сценка. Нет, уверена, это точно частный дом.
— Что ж, может быть и так, — поколебавшись, неохотно согласилась Ефимова.
Лупу, однако, не вернула и еще некоторое время продолжала дотошно изучать фотографию. Я не мешала, ожидая, что последует дальше. Пауза затянулась, но в конце концов Алла Викторовна опустила лупу и с сомнением сказала:
— Все выглядит как-то очень по-мещански... И эти кружевные занавески, и цветы в горшках. Только кошки на подоконнике не хватает. А ведь мы предполагаем, что моя свекровь принадлежала к графской семье...
— То есть вы допускаете, что эта девочка на фотографии и есть Натали?
— Конечно. Иначе какой смысл Ольге Петровне столько лет бережно хранить именно это фото?
— А кто тогда женщина рядом с ней? Ее мать?
Алла Викторовна покосилась на кусок картона у меня в руках.
— По логике вещей получается именно так, — с сомнением протянула она.
— Но вас что-то смущает, — закончила я ее мысль.
Алла Викторовна еще раз бросила взгляд на фотографию и решительно заявила:
— Не похожа она на дворянку. Лицо простоватое.
Теперь наступила моя очередь с сомнением разглядывать снимок. Мне и самой лицо женщины не слишком нравилось, но дело тут было вовсе не в аристократичности черт, а в выражении. Уж очень неулыбчивое оно было. Глубоко посаженые темные глаза сурово смотрели прямо в объектив, узкие губы были плотно сжаты, да и гладко зачесанные назад светло-русые волосы не делали снимавшуюся привлекательнее, чересчур открывая широкий лоб. Поза женщины тоже вызывала во мне ощущение внутреннего дискомфорта. Чувствовалась в ней некая напряженность. Незнакомка стояла вытянувшись в струнку, одной рукой прижимая к себе за плечи девочку, а другой, словно не зная, куда ее деть, придерживала юбку.
Симпатии и антипатии — вещи сугубо субъективные и в расследовании крайне вредные. Стоит им поддаться — и сам не заметишь, как они тебя заведут совсем в другую, очень далекую от истины сторону. Стараясь быть объективной, я осторожно заметила:
— Ну по лицу трудно судить. Всякие они были, и не каждый мог похвастаться тонкостью черт.
— Пусть так, но посмотрите, как она одета, — не уступала Алла Викторовна.
Ткнув мизинцем в платье незнакомки, она с непоколебимой категоричностью заявила:
— Слишком скромно.
Наряд действительно не блистал ни роскошью, ни кокетством. Прямая юбка, длинные рукава, глухой стоячий воротник. И никаких украшений. А очень темная, возможно, даже черная ткань только подчеркивала строгий аскетизм платья.
— Мне кажется, это гувернантка, — вынесла свой приговор Алла Викторовна и вопросительно посмотрела на меня.