— Ладно, проехали, — пробормотала я.
— Так что тут со снимками?
На Дарьин скептицизм я обиделась сильно, но поделиться неожиданной догадкой хотелось еще сильнее, поэтому и упираться не стала.
— Видишь этот напоминающий постройки Древней Греции павильон? Подпись под фотографией утверждает, что это Храм Солнца. А вот тут, на другой лужайке, второй павильон. Это уже Храм Луны. А вот еще одна фотография! Миниатюрная пагода, на ступенях которой сидит погруженный в размышления старый китаец. И подпись: памятник Конфуцию. А здесь памятная плита, посвященная Пифагору. А это совсем уж явно: урна, на крышке которой лежит череп со скрещенными костями.
— И что все это, по-твоему, значит?
— Что этот парк полон масонских символов! Философия масонов, чтоб ты знала, сложна и многогранна. Своими корнями она уходит в далекое прошлое: к верованиям жрецов Древнего Египта, к учению пифагорейцев и Конфуция, к представлениям мистических сообществ Древней Греции... А Луна и Солнце, заметь, почитались ими особо!
— Допустим, эти парковые украшения действительно подтверждают принадлежность деда к масонам, — упрямо набычилась Дарья. — Внук здесь при чем?
— Смотри. Сюда, сюда и сюда! — Я ткнула пальцем в каждую фотографию по очереди. — Что тут написано? Урна поставлена дедом, а плита Пифагору и памятник Конфуцию уже внуком. Случайность?
— Почему случайность? Он выдерживал общий стиль оформления парка.
— Или все эти памятники являлись для него не просто украшением парка, а выражением собственного мировоззрения. Он тоже был масоном!
Глава 19
Идея поисков шкатулки захватила меня необычайно. Несколько дней подряд ни говорить, ни думать ни о чем другом я просто была неспособна. Это было так увлекательно, так близко мне по духу, что хотелось бросить все и заниматься только ею. К сожалению, позволить себе такое я не могла. Существовал договор, заключенный между мной и Аллой Викторовной. Несмотря на все, он оставался в силе, и его следовало выполнять. Тем более что со дня нападения на меня прошло уже достаточно времени, а процесс выяснения личности матери Ефимова как замер на мертвой точке, так на ней и стоял. В общем, пауза слишком затянулась, нужно было срочно возвращаться к прерванному занятию. А делать этого ох как не хотелось! И все потому, что я ввязалась в это дело помимо собственной воли! Верный способ спугнуть Удачу! В результате оно и двигалось через пень-колоду, не принося ни ощутимых достижений, ни морального удовлетворения. А тут еще главный козырь, портрет Лили, пропал! Все одно к одному... Правда, у меня на руках оставался снимок, привезенный Аллой Викторовной... Женщина в черном и светловолосая девочка на фоне некоего дома. Можно было бы попытаться сравнить эту фотографию с хранящимся в музее изображением Денисовых-Долинных. На женщину я особых надежд не возлагала. Она — скорей всего, Алла Викторовна тут была права — выглядела действительно простовато для того, чтобы оказаться женой графа. А вот девочка... Если между ней и дочерью Денисова-Долина обнаружится сходство, у меня появится шанс.
Вуславль встретил меня противным моросящим дождем. Подрулив к музею, я выскочила из машины и стремглав кинулась к крыльцу. Рванув на себя тяжелую дверь, заскочила в вестибюль и моментально оказалась в мертвом царстве. Внутри стояла полная, не нарушаемая ни единым звуком тишина. Из залов не доносилось ни усиленных гулкими сводами голосов экскурсоводов, ни столь обычного для всех музеев шарканья ног посетителей о паркет. Случайного голоса или скрипа двери и то не было слышно. Создавалось впечатление, что вокруг все вымерло. Даже кассирша отсутствовала, а окошко кассы было плотно закрыто изнутри.
Вначале я восприняла это открытие спокойно и решила подождать. Мало ли по какой нужде мог отлучиться человек, а я в принципе никуда особо не торопилась. Однако, потосковав у окошка кассы минут пятнадцать, я поняла, что открывать его не собираются и если не предпринять решительных мер, то так простоять можно до самого закрытия музея. Для пробы сначала просто поскреблась пальцем в фанерную дощечку, но результата это не принесло, и тогда я заколотила в нее кулаком. Выбиваемая мной барабанная дробь гулко разнеслась по вестибюлю, ударилась в каменные стены, отразилась от них, взмыла к высоким потолкам и, многократно усиленная, рухнула вниз. Учиненный грохот мог разбудить и мертвого, кассирша же оказалась женщиной вполне живой и к тому же полной сил, поэтому, когда дверца окошка наконец распахнулась, лицо ее ничего хорошего мне не предвещало.
— Ты чего лупишь, а? Чего лупишь? — рыкнула она, приникнув красным от гнева лицом к полукруглому вырезу.