— Сегодня вторник, Роберт, — обронила она. — Ты забыл?
— Вторник?
— Вторник. Первый вторник месяца. День посещения Поля.
— О Господи!
Она не проявляла признаков раздражения, но была явно огорчена.
— Мы могли бы еще успеть, — деловито сказала она, — если гнать как сумасшедшие. Я приготовила сандвичи — можем перекусить по дороге. — И только увидев, что он продолжал стоять не шелохнувшись, тупо глядя перед собой, словно оглушенный бык, она взмолилась, выдавая, чего ей стоило это спокойствие.
— Ну давай, Роберт! Я вижу, у тебя что-то на уме. Но расскажешь все в машине.
Путешествие почти в триста километров в каждый конец дает хорошую возможность поговорить. Но когда Роберт выбирался с оживленных улиц на автостраду, пытаясь наверстать упущенное время, разговор не клеился, а затем и вовсе оборвался.
Если он любил эту девушку Алли — если, думал Роберт, потому что рассудок его отказывался принять то, что было столь самоочевидным в уединенности кабинета Меррея, — если это так, то какое право имеет он сидеть в машине рядом с Клер в качестве ее мужа? Нарушить брачный обет, обет, данный не только ей, но и Богу — это ужасно!
Пасть так глубоко — и кому — священнику — не простому человеку, а тому, кто обещал свою жизнь посвятить Богу, жить по образу Божию — неужели он так низко пал? Предал эту милую тихую женщину, столь обездоленную жизнью и так сдавшую — предал себя, свои лучшие упования?
Неожиданно ему пришла в голову мысль о падении Люцифера, ярчайшего и лучшего из лучших, от которого ожидали только высшего! Самого высокого!
Ожидали высокого…
Неужели он действительно так жаждал стать епископом, раз все эти долгие годы позволял Джоан продвигать себя с этой единственной целью? Сейчас это казалось невозможным. Все равно, что спросить его, не хочет ли он живописать как Пикассо, или возглавить полет на Луну. Эти церковные амбиции принадлежали другому человеку. Разумеется, он обязан чем-то поделиться с Клер.
— Клер, — неуверенно заговорил он. С чего начать? — Эта история с „Алламби“ — ты очень расстроена?
— Ты это серьезно? — Даже краешком глаза — потому что вынужден был внимательно следить за дорогой — он видел, насколько она подавлена. — У меня сердце разрывалось! Эти несчастные старики, вышвырнутые из единственного дома, который у них был — и этот милый уютный дом, который хотели снести — о, да, это меня расстроило донельзя!
Как легко сделать ложный шаг! Боже, какой же он глупый!
— Нет, я не о том, я имею в виду мое участие. Демонстрация, арест — урон, который это могло нанести моей карьере…
— А…
Она не сказала: „Ах, это“. Но, по-видимому, имела это в виду.
— Так тебе все равно? — продолжал допытываться он.
— О, Роберт. — Разговаривать с ним в таком духе было все равно, что прыгать со льдины на льдину во время половодья. — Если бы мне было все равно, — медленно произнесла она, — не думаю, что ты был бы здесь сегодня.
Настроение его мгновенно изменилось.
— Конечно, ты права, конечно. Прости, Клер.
Но ее уже понесло, и никакая сила не смогла бы заставить ее замолчать.
— Но вопрос в том, где ты? И где мы все, Роберт? Ты добился всего, чего хотел — одного, по крайней мере, — высокого положения главы кафедрального собора. Ну, и куда это привело тебя?
Он крепче сжал баранку, всем сердцем желая, чтоб она продолжала.
— Счастливым тебя не назовешь, это уж точно. И кроме того, ты ввязался во что-то такое — чем не можешь со мной поделиться. Хотела бы я только, чтоб все обошлось, вот и все.
„И я, Клер, и я“, — мысленно присоединился к ее словам Роберт.
— Что бы ни было, не думаю, что это имеет отношение к Церкви. Воспринимай как хочешь, Роберт, но мне сдается, сердце твое далеко от служения последнее время. И епископом быть ты не хочешь, что бы там ни думала Джоан. Иначе не говорил бы так с архиепископом — и дело не в том, болен ты был или нет. Дело не в болезни. То, как ты себя вел, говорит о человеке, зашедшем в тупик.
Он боялся дохнуть, чтобы не помешать ей изливать душу. Неужели она уже давно так думает?
— Но это ты. Ты сам во всем разберешься. Тебе самому придется выбираться, если не хочешь обращаться к кому-нибудь за помощью или советом, — но ты всегда таким был, и ты найдешь выход в конце концов, — чего бы это тебе ни стоило.
Она помолчала, словно собираясь с силами.
— Но все это имеет мало отношения к нам. К нам, Роберт, к тебе и мне. Я могу потерять брата, но не готова терять еще и мужа. Что происходит с нами? Когда мы разговаривали последний раз? — Она отвернулась к окну, чтобы скрыть выступившие слезы. — И когда последний раз любили друг друга? О, тебе, наверное, кажется, что я уже перестала думать о ребенке за все эти годы, раз молчу. Но послушай, что я тебе скажу! Нет, Роберт, не перестала! Каждый раз, стоит мне увидеть на руках какой-нибудь женщины младенца, и моя душа плачет. Каждый месяц я все еще живу надеждой. Пусть и призрачной сейчас, но все-таки надеждой. Мне ведь только чуть за сорок, еще все возможно. Но одно можно сказать с уверенностью, не будучи провидцем — нельзя зачать ребенка одной, без мужа!