Я напрягаюсь:
— Что насчет него?
Она ухмыляется:
— Ты ведешь себя странно.
— Нет.
— Да, — настаивает она. — Уклончиво. Неубедительно. Все это «о, ничего особенного», когда явно не ничего особенного. Расскажи мне о нем в постели…
У меня отвисает челюсть, но Ашер опережает меня с реакцией:
— Знаешь, я все еще сижу прямо здесь, да? — лениво бросает он, перекинув руку через спинку стула. В глазах читается явное веселье.
Шарлотта медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на него:
— Ты же сказал, что не против. Но не волнуйся, — сладко добавляет она, — эта часть — для тебя.
Я знаю этот взгляд. У нее явно что-то на уме.
Он приподнимает бровь:
— Повезло мне.
«Нет. Повезло мне», — саркастично думаю я.
Она снова поворачивается ко мне, понижая голос ровно настолько, чтобы это звучало заговорщицки — но не настолько, чтобы исключить его из разговора:
— Я просто говорю, — продолжает она, — если ты за легкие отношения, тебе, наверное, стоит убедиться, что парень, с которым ты встречаешься, действительно на это способен.
У меня снова сжимается желудок:
— Что это значит?
Шарлотта пожимает плечами, совершенно невозмутимая:
— Это значит, что некоторые люди созданы для легких отношений. — Ее взгляд теперь скользит к Ашеру. — А некоторые, — многозначительно добавляет она, — совершенно нет.
Ашер тихо смеется:
— Ух ты. Ладно. Мне пора обидеться?
Она невинно улыбается:
— Почему? Это правда.
Я бросаю на него взгляд.
Он все еще усмехается, но теперь в этой усмешке чувствуется какая-то напряженность.
Шарлотта продолжает, явно наслаждаясь ситуацией:
— Либо тебе вообще все равно, — говорит она, загибая пальцы, — либо ты переживаешь слишком сильно. Никаких промежуточных вариантов. Никакого спокойствия. Ты был бы ужасен в легких отношениях.
Ашер откашливается — сдержанно, контролируемо:
— Шарлотта.
— Что? — невозмутимо отвечает она. — Ты сам это говоришь людям.
Он ерзает на стуле:
— Это не…
Она перебивает его:
— Ты ненавидишь легкие отношения. Всегда ненавидел. Они всегда заканчиваются тем или иным образом.
У меня в груди странно пусто.
Снова смотрю на него.
Он не поправляет ее.
Не отрицает.
Не смотрит на меня.
Молчание затягивается.
— Зачем мы вообще об этом говорим?
Шарлотта пожимает плечами:
— Я просто говорю. Кто-то может, кто-то не может, и если у Айви этот…
Я кашляю, задыхаясь:
— У меня нет никакого мужчины.
Стул Ашера с грохотом возвращается в исходное положение.
Шарлотта отмахивается от меня:
— Если ее игрушечный мальчик не умеет состоять в легких отношениях, может, ей все-таки стоит взять номер того серфера? Варианты никогда не помешают, и каждому свое…
— Ты закончила? — монотонно спрашивает Ашер.
Шарлотта ухмыляется:
— Что, неуютно, Ашер?
— Ты же знаешь, Леону не понравится, что она идет на свидание с незнакомцем…
— Это не его решение, — говорит Шарлотта, но я вмешиваюсь, прищурившись:
— О, уверена, он предпочел бы, чтобы я встречалась с кем-то из его хоккейных приятелей, может, с Джастином?
— Нет, — рычит Ашер. — И вообще, как выглядит этот идиот, если она собирается с ним на свидание? Он должен пройти проверку.
— Ты кто, ее брат? — язвительно бросает Чарли, приподнимая бровь. — Твоя… опека проступает, Ашер.
Его челюсть сжимается:
— Леон — мой лучший друг, Айви — его сестра. Для меня естественно быть…
— Братом? — перебивает его Чарли.
— Айви — тоже твоя лучшая подруга, так что не суди меня за то, что я хочу ее защитить — так же, как защищал бы тебя.
— Потому что я твоя сестра?
— Ты закончила? — вновь рычит Ашер, сверля Чарли взглядом. — Так где он, черт возьми?
Чарли закатывает глаза, а я держу рот на замке, поскольку знаю, что лучше не встревать в их перепалку.
— Я не стану тебе его показывать, — она снова поворачивается ко мне, а Ашер закатывает глаза у нее за спиной, потом переводит взгляд на меня, снова усмехается, откидывается на стуле и балансирует на нем — будто и не было только что стычки с сестрой, — и снова равнодушно осматривает библиотеку, пока Чарли описывает этого парня.
— У него светлые волосы, уложены так, будто он только что вышел из океана, но пахнет кедром — ты же знаешь, как я люблю запах кедра, — на нем темно-синяя рубашка на пуговицах и темные джинсы. У него невероятно пронзительные голубые глаза — ну, знаешь, как у Иэна Сомерхолдера, — а лицо будто высечено ангелами.