Монах схватил засаленные ассигнации и спрятал их на груди.
— Я куплю керосину, — сказал он.
Зорба понизил голос и наклонился к уху монаха.
— Нужно, чтобы была темная ночь, все должны спать, хорошо бы дул сильный ветер. — Зорба давал наставления. — Обольешь стены с четырех углов. Потом останется только намочить в керосине тряпки, лоскуты, паклю, в общем все, что сможешь найти и поджечь. Ты понял?
Монах трясся.
— Да не дрожи ты так, старина! Разве архангел не дал тебе такой наказ? Только керосин, много керосину!.. И будь здоров!
Мы вскочили в седла. Я бросил последний взгляд на монастырь.
— Ты хоть что-нибудь узнал, Зорба? — спросил я.
— Насчет выстрела? Не порть себе кровь, хозяин. Захария прав: Содом и Гоморра! Дометиос убил маленького красивого монаха. Вот и все!
— Дометиос? Почему?
— Нечего в этом копаться, говорят тебе, хозяин, здесь только отбросы и зловоние.
Он повернулся к монастырю. Монахи выходили из трапезной, склонив головы и скрестив руки они шли в свои кельи.
— Прокляните меня, святые отцы! — крикнул Зорба.
19
Первой, кого мы встретили, ступив ногой на наш пляж с наступлением темноты, была съежившаяся перед нашей хижиной Бубулина. Когда при свете лампы я увидел ее лицо, мне стало страшно.
— Что с тобой, мадам Гортензия? Ты заболела? С той минуты, когда в ее сознании поселилась великая надежда на замужество, наша старая обольстительница потеряла всю свою непостижимую и подозрительную соблазнительность. Она пыталась стереть все свое прошлое, отбросить яркие перья, которыми украшала себя, обирая пашей, беев и адмиралов. Старая русалка мечтала только о том, как стать добропорядочной женушкой, соблюдающей приличия. Честной женщиной. Она больше не красилась, не наряжалась, словом, распустилась.
Зорба не открывал рта. Нервно подкручивая свежеподкрашенные усы, он зажег плиту и поставил кипятить воду для кофе.
— Злодей! — вдруг проговорила роковым голосом старая певица.
Зорба поднял голову и посмотрел на нее. Взгляд его смягчился. Он не переносил, когда женщина обращалась к нему дущераздирающим тоном, это выворачивало ему душу. Одна женская слеза могла его утопить.
Ничего не сказав, он налил кофе, положил сахар и стал размешивать.
— Почему ты меня заставляешь так долго томиться, прежде чем женишься на мне? — проворковала старая русалка. — Я больше не осмеливаюсь показаться в деревне. Я обесчещена! Обесчещена. Я убью себя!
Облокотившись на подушку, я лежал усталый на своей постели, наслаждаясь этой комической и горестной сценой.
— Почему ты не привез свадебные венки? Зорба почувствовал дрожащую пухленькую руку Бубулины на своем колене. Оно было последней опорой на земле, за которую цеплялось это создание, тысячу и один раз потерпевшее кораблекрушение.
Казалось, Зорба это понимал, и его сердце постепенно смягчалось. Но даже на этот раз он ничего не сказал. Старый грек налил кофе в три чашки.
— Почему ты не привез венки, дорогой? — повторила мадам Гортензия дрожащим голосом.
— У них в Кандии не было достаточно красивых, — ответил Зорба сухо.
Он подал каждому чашку и забился в угол.
— Я написал в Афины, чтобы нам прислали самые красивые, — продолжал он. — Еще я заказал белые свечи и драже с шоколадной и миндальной начинкой. По мере того как он говорил, его воображение распалялось. Глаза заблестели, похожий на поэта в жаркие часы вдохновения, лукавый грек приближался к той точке, где выдумка и действительность смешиваются и узнаются, словно сестры. С шумом отхлебывая кофе, Зорба закурил вторую сигарету — день прошел хорошо, лес у него в кармане, он расплатился с долгами и был доволен. Хитрец снова пустился фантазировать:
— Нужно, чтобы наша свадьба наделала шуму, моя маленькая Бубулина. Ты увидишь, какой свадебный туалет я тебе заказал! Именно поэтому я оставался так долго в Кандии, любовь моя. Я вызвал двух знаменитых портних из Афин и сказал: «Женщина, на которой я женюсь, не имеет себе равных ни на Востоке, ни на Западе! Она была королевой четырех держав, сейчас же она вдова, державы рухнули, и она согласилась взять меня в мужья. Поэтому я хочу, чтобы ее свадебное платье тоже не имело себе равных — все из шелка, расшитое жемчугом и золотыми звездами!» Обе портнихи стали громко кричать: «Это будет очень красиво! Все приглашенные на свадьбу будут ослеплены!» — «Тем хуже для них! — вот что я сказал. — Сколько это стоит? Ставное, чтобы моя любимая была довольна!»
Мадам Гортензия слушала, прислонившись к стене. Туповатая улыбка животной радости застыла на ее дряблом, морщинистом лице, розовая лента на шее едва не лопалась.