Джон скользнул к двери и открыл её. Крадучись прошёл по коридору. Поднялся по лестнице, так же крадучись прошёл по коридору второго этажа. Раскрыл выкрашенную кремовой краской дверь, ведущую на чердак. Взобрался вверх по лестнице.
Он не сомневался, что волк-ковёр со своими сверкающими жёлтыми глазами и жёсткой шерстью ждёт его. Джон прополз на четвереньках по грубому гессенскому ковру, погладил шкуру и прошептал:
— Человек-волк — вот кто ты был. Не отрицай. Ты был снаружи, верно? Ты был шкурой. Вот в чем разница; вот то, чего никто не понимал. Оборотни — это волки, превратившиеся в людей, а не люди, которые превратились в волков! И ты бегал вокруг их домов, так ведь? Бегал по лесу и ловил их, и кусал их, и разрывал им горло, и убивал их! Но они поймали тебя, да, волк? Они вытащили человека, который был у тебя внутри. Они вытащили все твои внутренности, и у тебя не осталось ничего, кроме твоей кожи. Но ты не беспокойся. Теперь я буду твоим человеком. Я надену тебя на себя. Вот сейчас ты ковёр, а через минуту будешь настоящим волком.
Он встал и поднял с пола ковёр. В тот день, когда Джон с ним боролся, он казался ему тяжёлым, теперь же он стал ещё тяжелее, почти таким же тяжёлым, как живой волк. Джону понадобились все силы, чтобы взгромоздить шкуру на плечи и расправить на себе её пустые ноги. Затем он надел себе на макушку волчью голову.
Волоча на себе шкуру, он ещё долго топтался по чердаку.
— Я — это волк, волк — это я, — шептал он. — Я — это волк, волк — это я.
Он закрыл глаза и принялся раздувать ноздри. «Теперь я волк, — внушал он себе. — Свирепый, быстрый, опасный». Он представил, как мчится по лесу, между деревьев, лапы его бесшумно и неумолимо передвигаются по толстому ковру из сосновых иголок.
Он открыл глаза. Пришло время реванша. Волчьего реванша! Он спускался по лестнице, а хвост тяжело и глухо ударял по ступеням. Он толкнул дверь и вприпрыжку поскакал по коридору к слегка приоткрытой двери смит-барнеттовской спальни.
Из глубины его горла вырвалось рычание, изо рта закапала слюна. Но приблизившись к двери спальни, он затаил дыхание.
Я — это волк, волк — это я.
Он был в трёх-четырёх шагах от двери, когда она бесшумно открылась, и коридор залил лунный свет.
Джон мгновение поколебался, потом снова зарычал.
И тут из спальни Смит-Барнеттов что-то вышло — что-то такое, от чего волосы на затылке у Джона встали дыбом, а душа ушла в пятки.
Это была миссис Смит-Барнетт… и все же это была не она. Она была голая, высокая и голая, однако не просто голая — у неё не было кожи. Её тело светилось белыми костями и туго натянутыми перепонками. Джону видны были даже её пульсирующие артерии и ажурный узор из вен.
Внутри узкой, длинной грудной клетки в частом тяжёлом дыхании вздымались и опадали лёгкие.
Лицо её было ужасающим. Казалось, оно вытянулось в длинную костистую морду, губы запали внутрь, вплотную к зубам. Глаза горели жёлтым светом. Жёлтым, как у волка.
— Где моя кожа? — спросила она не то шипящим, не то рычащим голосом. — Что ты делаешь с моей кожей?
Джон не заметил, как волк-ковёр сполз с его плеч и соскользнул на пол. Мальчик не мог говорить. Он даже дышать не мог. Не в состоянии пошевелиться, он с ужасом смотрел, как миссис Смит-Барнетт упала на четвереньки и, казалось, скользнула внутрь волка-ковра, как проскальзывает голая рука в меховую перчатку.
— Я не хотел, — успел выдохнуть он, но тут когти впились ему в горло, и зверь прижал его спиной к стене. Мальчик сделал вдох, чтобы закричать, но вместо воздуха в горло ему хлынуло полпинты тёплой крови. Волк-ковёр пришёл за ним, и Джон не в силах был его остановить.
Отец Джона приехал на следующее утро, как всегда около половины десятого, чтобы перед работой минут пять-десять пообщаться с сыном. Его водитель-немец не заглушил мотор «фольксвагена» цвета хаки, поскольку утро было довольно холодное — температура опустилась ниже пяти градусов. Офицерская тросточка прогибалась под его рукой, когда он поднимался на крыльцо. Мужчина удивился, что входная дверь была раскрыта настежь. Он нажал на звонок и вошёл в дом.
— Дэвид? Элен? Есть кто-нибудь в доме?
Из кухни послышалось странное мяуканье.
— Элен? Что-то не так?
Он прошёл в дальний конец дома. В кухне он увидел прислугу-немку, которая сидела за столом, всё ещё в пальто и шляпе; напротив неё лежала сумочка. Женщину трясло, она судорожно всхлипывала.