— Давай, кукушонок, — уговаривала Джилли, набрав новую ложку. На этот раз она схватила его за голову, не давая отвернуться, и нажала ему на щеки так, что ему волей-неволей пришлось открыть рот. Тогда она положила ложку пюре ему прямо на язык.
Тоби долго возмущённо отплёвывался, с каждой секундой становясь все краснее и краснее. Наконец громкий протестующий вопль вырвался из его рта, а вместе с ним и комок пюре, которое растеклось по рукаву джемпера Джилли.
Джилли яростно отшвырнула ложку.
— Ах, ты, кукушонок! — завопила она на него. — Гадкая жирная кукушка! Ты мерзкий, я тебя ненавижу!
— Джилли! — ахнула мать.
— Мне плевать! Я его ненавижу и кормить не буду! Пусть хоть с голоду умирает, мне все равно! Не знаю, зачем он вообще вам понадобился!
— Джилли, не смей так говорить!
— А я вот смею и буду!
Мама вынула Тоби из его стульчика, взяла на руки и стала качать.
— Если тебе все равно, тогда иди в свою комнату и сиди там до конца дня без чая. Посмотрим, как тебе понравится немного поголодать!
Снова пошёл снег. Пухлые тяжёлые хлопья летели со стороны Ферт-оф-Форта.
— Они правда думают, будто я не знаю, что они сделали с тобой, Алиса.
«Ты должна простить их, ибо они не ведают, что творят».
— Не хочу прощать. Я их ненавижу. И больше всего за то, что они сделали с тобой.
«Но ты ведь теперь монахиня. Ты дала обет. Во имя Отца, и Сына и Святого Духа, ты должна простить их, аминь».
Джилли проводила день, валяясь на кровати и читая «Немного Веры», роман о монахине, которая основала миссию в южных морях и влюбилась в контрабандиста. Она прочла его уже дважды, и больше всего ей нравилась та сцена, в которой монахиня после пяти дней и ночей поста в наказание за свои страстные чувства, видит чудесное явление святой Терезы, «горящей, точно солнце», и та прощает её за то, что она чувствует, как женщина.
В пять часов она слышала, как мать понесла Тоби наверх, в ванную. В половине шестого из комнаты напротив донеслось пение. Мама пела ему ту самую колыбельную, которой укладывала Джилли, когда она была маленькой, и знакомые звуки только усилили её одиночество и тоску. «Потанцуй да попляши,/Папе ручкой помаши!/ Он сейчас рыбачит в море, / Но домой вернётся вскоре…» Повернувшись лицом к стене, она уныло уставилась на обои. Считалось, что на них нарисованы розочки, но то, что она видела, больше всего напоминало хитрую рожу в колпаке, средневековую физиономию, кривую, точно от проказы.
Немного погодя открылась дверь, и вошёл отец.
— Ты уже готова попросить прощения? — спросил он.
Джилли не отвечала. Постояв у двери, отец подошёл и сел на край её кровати. Нежно положил ладонь ей на руку и продолжал.
— Это совсем на тебя не похоже. Джилли. Ты ведь не ревнуешь к маленькому Тоби, правда? Не надо. Мы любим тебя не меньше, чем прежде. Я знаю, что мама много занимается с Тоби, но она любит тебя, и я тоже.
«А как же я?» — спросила Алиса.
— Может быть, извинишься, и мы вместе пойдём вниз пить чай? Сегодня на ужин рыбные палочки.
«Вы никогда меня не любили».
— А, Джилли, что скажешь?
— Вы никогда меня не любили! Вы все хотели, чтобы я умерла!
Отец уставился на неё, не веря своим ушам.
— Мы хотели, чтобы ты умерла? Что это взбрело тебе в голову? Мы тебя любим; иначе тебя не было бы; и, если хочешь знать правду, ты осталась бы нашим единственным ребёнком, и мы были бы рады этому, если бы случайно не получился Тоби. Мы не думали заводить его, но так случилось, и вот он здесь, и мы его любим. Точно так же, как мы любим тебя.
Джилли с красными от слез глазами села на постели.
— Случайно? — повторила она. — Случайно? Объясните Алисе, что ваш Тоби — случайность!
— Алисе? Какой ещё Алисе?
— Вы убили её! — завопила Джилли. — Вы её уничтожили! Вы уничтожили её, и она никогда не жила!
Встревоженный и разозлённый, отец встал.
— Так, Джилли, хватит. Я хочу, чтобы ты успокоилась. Сейчас я позову маму, и мы все вместе немного поговорим.
— Не хочу я с вами говорить! Вы — чудовища! Я вас ненавижу! Уходи!
Отец ещё помешкал. Потом сказал:
— Лучшее, что ты можешь сделать, дорогая, это принять ванну и лечь спать. Утром ещё поговорим.
— Не нужна мне ваша дурацкая ванна.
— Тогда ложись грязной. Мне, в общем-то, все равно.
Она лежала на кровати, прислушиваясь к звукам в доме. Сначала отец и мать разговаривали; потом кто-то начал набирать ванну. Прямо над её комнатой завыл и зашипел котёл. Она слышала, как открываются и закрываются двери, как бормочет телевизор в родительской спальне. Наконец дверь у них закрылась, и свет погас.