Полчаса спустя я выбрался из лабиринта нешироких улиц на Голден-сквер. Тем, кто не знаком с современным Лондоном, я хочу сказать, что это место давно уже не оправдывает своего блестящего названия. Оно опутано со всех сторон паутиной узких грязных улочек и переулков. По мере того как город разрастался на север и запад, его самые именитые обитатели переселились в более новые особняки на Ганновер-сквер и Гросвенор-сквер. Некогда престижные дома теперь давали приют временным жильцам скромного достатка и сомнительных занятий, которые съезжали так быстро, что не успевали заметить признаков постепенного разрушения.
Прищурившись, я различил в тумане силуэты трех малолетних шалопаев. Они играли в «орлянку», крикливо обмениваясь цветистыми непристойностями. Я приблизился к ним. Я направлялся, без всякой охоты, на встречу с мадам Тренти, чей дом находился на противоположной стороне площади. Должен признаться, сейчас я не был расположен к праздной болтовне, но считал своим долгом навестить ее и выслушать все, что она имела сообщить о Партридже. И что-то еще влекло меня — некая потребность, острая необходимость видеть ее. Что-то притягивало меня к ее дому, что-то смутное, неясное.
Я был так поглощен беспокойными мыслями о мадам Тренти и игрой уличных мальчишек, что не сразу обратил внимание на черный экипаж, стремительно выехавший с боковой улицы. И только когда карета понеслась прямо на меня, я осознал, что мне грозит опасность, и заорал во все горло на кучера.
Экипаж продолжал лететь прямо на меня, укрыться было негде. Мгновением позже я почувствовал на своем лице пар, вырывающийся из лошадиных ноздрей, и запах их пота. Я прижался к ограде. Карета промчалась в дюйме от меня, колесом задев мою коленную чашечку. Я повалился на землю и при падении ударился головой об ограждение.
Вспоминая те минуты, я теперь не возьмусь утверждать, где пролегала грань между воображением и реальностью. Помню лишь отдельные подробности: гулкое биение собственного сердца, когда я прижался к ограждению, пытаясь избежать верной — я в том не сомневался — смерти; яркую зеленую полосу на дверце несущейся мимо кареты; бочкообразные очертания лошадиных животов; бряцание и блеск их сбруи; цокот по булыжникам гладких подков, проскакавших так близко, что я испугался, как бы они не проломили мне череп; уличную грязь, в которой я лежал, ошеломленный и задыхающийся, не в силах подняться. Вне сомнения, возница специально направил на меня лошадей, ибо я успел заметить, как он — укутанная в черный плащ сгорбленная фигура — смотрел на меня. Я беспомощно таращился на него и, читая угрозу в его взгляде, чувствовал, как у меня холодеет сердце. Я знал, что этот человек хочет убить меня. И все же, может, мне просто почудилось что-то знакомое в очертаниях его фигуры? Может, потрясение и ужас затуманили мой разум?
Видимо, после этого я потерял сознание, ибо возникло такое ощущение, будто меня ослепил яркий белый свет, и я провалился в холодную черноту, от которой мое тело покрылось гусиной кожей. Потом меня окутала непроницаемая серая пустота, и я перестал что-либо воспринимать, пока не увидел щит вроде того, что висел над головой торговца рыбой. Только этот щит был из золота и сиял, как вечернее солнце, и на нем пылали инициалы «М. К.». Потом, помнится, я услышал прямо у своего уха голоса уличных мальчишек и в следующую секунду почувствовал, как они проворно обшаривают мои карманы. Я мгновенно пришел в себя, сел на земле и отогнал их, словно назойливых мух.
— Прочь, мерзавцы! Идите к черту! Ишь, набросились. Убирайтесь, не то упеку вас в тюрьму за воровство, — проговорил я, стараясь придать голосу твердость.
— Мы не делали ничего плохого, сэр. Просто хотели посмотреть, живы ли вы, — ответил самый рослый из мальчишек, с худым лицом и белым шрамом во всю щеку.
— Как видите, я жив-здоров. А теперь проваливайте!
— Перепили малость, сэр? — нагло поинтересовался один. Я размахнулся, будто собираясь дать ему подзатыльник, и он поспешил отскочить.
— Позвольте помочь вам, сэр, — вызвался другой, протягивая мне руку. Я принял его помощь, ибо голова у меня кружилась, а колено ныло от боли. Опираясь на его руку, я поднялся, глядя на качающуюся площадь. Мальчишки тем временем развернулись и, сверкая пятками, исчезли в тумане.
Только позже я обнаружил, что они стащили из Моего кармана десять шиллингов и мешочек табака.
Хромая, я доковылял до дома Ла Тренти. Привратник в полосатой ливрее с бантом на плече смерил меня подозрительным взглядом. Я представился, объяснил цель своего визита и только тогда почувствовал, что от меня несет помоями. Сконфузившись, я оглядел себя. Вся моя одежда, кожа, парик, каждый волосок на теле, — все пропиталось вонючей грязью, налипшей на меня при падении. Я смердел, как сточная канава, как навозная куча. И выглядел не лучше. Было ясно, что привратник принял меня за бродягу, ибо он воротил от меня и нос, и глаза.
— Ваша госпожа назначила мне встречу, — вновь замямлил я. — Со мной только что произошел несчастный случай, на меня наехала карета. В таком виде я не могу предстать перед ней. Пожалуйста, передайте, что я не забыл про нашу договоренность и приду в другой раз…
Мой голос оборвался, и в ту же минуту в доме нетерпеливо зазвонил колокольчик. Привратник развернулся на каблуках, взбежал по ступенькам в прихожую и закрыл за собой дверь. Я нерешительно топтался у крыльца. Надеяться было не на что. Я уже собрался уходить, как вдруг дверь вновь отворилась, и ко мне вышел другой слуга. Мадам Тренти услышала мой разговор с привратником, сказал он. Она глубоко мне сочувствует, но все же настаивает, чтобы я зашел прямо сейчас. Мне предоставят все необходимое, чтобы я привел себя в порядок, а затем мы с ней сможем побеседовать, как и договаривались. Выбора у меня не было; мадам Тренти не принимала возражений.
Каменнолицый привратник вновь появился и с живостью, которой я никак не ожидал от него, проводил меня до порога и передал второму слуге. Вместе с ним я поднялся по лестнице и оказался в маленькой комнате, обставленной как мужская уборная. Здесь были медная ванна, умывальник, кувшин, помада для волос и принадлежности для бритья. Не спрашивая, почему в доме одинокой женщины имеется комната, предназначенная для мужчины, я позволил себя раздеть, и едва успел вытащить из кармана пальто письма Фоули, как мою грязную одежду унесли бог весть куда.
Я погрузился в воду, тщательно вымылся, и лишь когда стал подниматься из ванны, понял, что при падении ударился головой сильнее, чем думал, ибо у меня начались видения. Стоя голый перед окном, я обтирался полотенцем и ждал, когда мне принесут одежду, как вдруг туман внезапно рассеялся, и я увидел Элис. Держась за ограждение, она, прищурясь, смотрела на дом мадам Тренти — прямо на меня. Ее глаза сверкают яростью, или мне это только чудится? Я стиснул в руках полотенце, зажмурился, тряхнул головой и вновь открыл глаза. Туман был все такой же густой. Элис не было.
Прежде чем я успел осмыслить случившееся, появился лакей с одеждой. Облачившись в пурпурный камзол с вышивкой, черные бриджи, белые чулки, темно-синий сюртук и модный парик, я оглядел себя в зеркало. Как ни странно, я впервые не казался себе кривобоким — то ли от удара головой у меня Притупилась острота зрения, то ли новый туалет скрыл все недостатки моей внешности. Как бы то ни было, смотрелся я не хуже любого денди с Ковент-Гарден. Я сбрызнул себя одеколоном и спустился вниз — нарядный, душистый и довольный собой.
Гостиная мадам Тренти поражала воображение: мебель во французском стиле, золоченая оттоманка, оригинальный карточный столик, комод из красного дерева, на обитых серовато-зеленым дамастом стенах — большое зеркало в позолоченной раме и модные картины. На одной из них был изображен похотливый джентльмен, подглядывающий за дамой в туалетной комнате. От этого в моем воображении сразу возникло недавнее видение. Но мое внимание привлекло зеркало над камином. Именно эта вещь вспомнилась мне, когда я наблюдал за уличным гобоистом; именно эта вещь всплыла в моем подсознании, когда я лежал в обмороке на улице. Вот что тянуло меня в дом мадам Тренти.