— А? — едва слышно проговорил он. — Что вы сказали?
По мере того, как он произносил эти слова, признаки слабости и тревоги постепенно улетучивались, и его седая борода снова воинственно вздернулась кверху. «Храбрый старый боевой петух!» — с невольным восхищением усмехнулся про себя Эллери. Для своих лет старик отлично выдерживал неожиданные удары!
— Я видел вас снаружи под дождем с авиаторским шлемом на голове. В то самое время, как Джуниус утверждал, будто вы находитесь здесь, наверху, за запертой дверью.
— Верно, — кивнул старик. — Верно, я вышел из дома. Потому что мне захотелось подышать чистым Божьим воздухом. Я вышел наружу, потому что в моем доме было полно чужих.
— Под дождь? — усмехнулся Эллери. — Я думал, вы боитесь пневмонии и тому подобных неприятностей?
— Я больной человек, — упрямо возразил старый ипохондрик. — но я скорее готов рискнуть пневмонией, чем оказаться связанным с... толпой посторонних людей!
— Вы чуть не сказали «с убийством», верно? Почему вы так щепетильно отнеситесь именно к этому убийству, мистер Стьюарт?
— К любому!
— И к убийству вашей родной дочери? Вы не чувствуете — я едва не оговорился, сказав «естественного», — вы не чувствуете желания отомстить?
— Я хочу лишь, чтобы меня оставили в покое!
— И шлем у вас на голове — это никак не связано с... скажем так: с воздушными путешествиями, мистер Стьюарт?
— В доме много всяких шлемов! Они отлично предохраняют от дождя.
— Ага, теперь вы разговорились! Почему бы это? Люди, которым есть что скрывать, обычно становятся разговорчивыми. Так что вы скрываете, мистер Стьюарт?
Вместо ответа старик потянулся и схватил ружье, стоявшее у колонки балдахина. Не говоря ни слова, он направил его стволы прямо в грудь Эллери. Глаза его смотрели твердо и решительно.
Эллери усмехнулся, пожал плечами и вышел вон.
Он нарочно постарался наделать как можно больше шу- -ма, спускаясь вниз по ступенькам, топал ногами, проходя по полу гостиной, а входной дверью он хлопнул изо всех сил.
Однако Эллери остался внутри, прислушиваясь. Сверху не доносилось никаких звуков. Решительно сдвинув брови, он огляделся. Дверь... Куда она ведет? На цыпочках он пересек гостиную, осторожно отворил дверь, заглянул внутрь, удовлетворенно кивнул и скользнул через порог, с теми же предосторожностями затворив за собой дверь.
Он очутился в обширной и мрачной, как и все помещения в доме, комнате с темными дубовыми балками на потолке, служившей то ли библиотекой, то ли кабинетом.
В ней царила та же затхлая и гнетущая атмосфера давно не проветривавшегося и никем не посещаемого жилья. На всем лежал толстый слой пыли, немое свидетельство усердия доктора Джуниуса в сфере ведения домашнего хозяйства.
Эллери не колеблясь направился к стоявшему посреди комнаты массивному бюро из потемневшею от времени прочною резного дуба с горизонтальной крышкой. Однако Эллери интересовал не сам старинный стол Толленда Стьюарта, а то, что находилось внутри. Быстрый, но тщательный обзор подсказал ему, что в комнате не было сейфа, и бюро поэтому оставалось наиболее вероятным хранилищем того, что он искал.
Эллери обнаружил это во втором ящике, который он открыл-без труда, в стальной шкатулке, выкрашенной в зеленый цвет, незапертой, хотя замок с торчащим в нем ключом лежал тут же, рядом со шкатулкой.
Это было завещание Толленда Стьюарта.
Эллери внимательно прочел его, одним ухом прислушиваясь к звукам из комнаты старика наверху.
Дата на завещании свидетельствовала о том, что оно было составлено девять с половиной лет тому назад. Завещание было написано на плотной гербовой бумаге с вензелем старого солидного' банкирского дома в Лос-Анджелесе, неразборчивым почерком. Эллери представил себе, как старый разбойник, сопя и упираясь изнутри языком во впалые теки, выводит на бумаге свои каракули, не позволяя никому взглянуть на то, что он пишет. Под завещанием стояла подпись Толленда Стьюарта, заверенная лицами, имена которых ни о чем не говорили Эллери — очевидно, служащие банка.
Завещание гласило:
«Я, Толленд Стьюарт, в день своего шестидесятилетия, находясь в здравом уме и твердой памяти, настоящим выражаю свою последнюю волю, и завещаю:
Сумму в сто тысяч долларов наличными или в ценных бумагах доктору Генри Ф.Джуниусу, находящемуся у меня на службе, но только при непременном выполнении перечисленных ниже условий:
1. До моей смерти д-р Джуниус должен выполнять функции моего служащего не менее десяти лет с момента подписания данного завещания, кроме периодов болезни и подобных же перерывов в его службе, не зависящих от его воли. В течение всего остального времени он должен выполнять функции моего личного врача, ответственного за состояние моего здоровья.
2. Я, Толленд Стьюарт, должен прожить более десяти лет с момента подписания данного завещания, т.е. моя смерть должна наступить после моего семидесятого дня рождения.
В случае моей смерти до наступления семидесятилетнего возраста вне зависимости от причины, или если д-р Джуниус оставит службу у меня — либо добровольно, либо в результате увольнения — до окончания десятилетнего периода, указанного выше, мое завещание ему ста тысяч долларов ($100.000,00) должно считаться аннулированным, и все мое состояние полностью и без всяких отчислений должнЬ перейти в собственность моих законных наследников.
Я также выражаю настоящим требование, чтобы все мои справедливые долги были погашены и была выделена необходимая сумма на достойные похороны.
Все остальное мое состояние я завещаю разделить следующим образом: одна половина (112) переходит в собственность моей единственной дочери, Блайт, или, если ее кончина наступит до моей смерти, ее наследников. Вторая половина (1/2) переходит в собственность моей внучки Бониты, дочери Блайт, или, если кончина Бонни наступит до моей смерти, ее наследников.»
За исключением короткого параграфа, в котором младший вице-президент того банка, где было составлено и засвидетельствовано завещание, назначался ответственным душеприказчиком и исполнителем воли завещателя, в документе больше ничего не было.
Эллери вернул бумагу в зеленую шкатулку, задвинул ящик бюро и украдкой выскользнул из дома.
Выйдя на поляну, служившую аэродромом, он заметил в небе маленький тупоносый самолет, который он видел в воскресную ночь в расположенном рядом ангаре. Самолет снижался, заходя на посадку. Пробежав по поляне, он остановился возле наемного самолета, доставившего в горы Эллери и Бонни. Доктор Джуниус спрыгнул на землю, похожий на престарелого кондора в шлеме с болтающимися по бокам наушниками.
Он приветливо помахал Бонни, ожидавшей у самолета, и поспешил навстречу приближавшемуся Эллери.
— Решили нанести нам визит, я вижу? — дружелюбно сказал доктор. — А мне пришлось слетать в Лос-Анджелес за кое-какими покупками. Что нового на голливудском фронте?
— Пока все спокойно, — Эллери сделал короткую паузу. — Мы только что имели честь беседовать с вашим достойным благодетелем.
— Поскольку ваша шкура цела, — улыбнулся доктор, — это было не так уж и страшно... Вы сказали: «благодетелем»? — добавил он совершенно другим тоном.
— Ну да, — сказал Эллери. — А разве он таковым не является?
— Не понимаю, что вы имеете в виду. — Блестящие глаза доктора спрятались в свои желтые морщинистые глазные впадины.
— О, полноте, доктор!
— Нет, в самом деле не понимаю!
— Не говорите мне, будто вы понятия не имеете, что старый чудак отложил для вас кое-какую мелочь на черный, день!
Доктор Джуниус откинул голову назад и громко захохотал:
— Ах, вот вы о чем! — Смех его приобрел горький оттенок. — Конечно, Я знаю об этом. Зачем бы, по-вашему, я похоронил себя здесь, наверху?
— Я подумал, — сухо ответил Эллери, — что для такого решения должна быть веская причина.
— А разве я вам не говорил?
— М-м...
— Я не уверен, — продолжал доктор Джуниус, пожимая плечами, — что много выиграл в этой сделке. Сто тысяч — ничтожная сумма, просто смехотворная! Жить здесь со старым самодуром и выносить все его капризы и прихоти стоит не меньше миллиона, по самым скромным подсчетам!