- Неужто ты так разобиделась? - спросил он, догнав ее.
- Нет, - сказала Ксения, - не могу я на тебя обижаться. Страшно мне.
Алексей обнял ее. Она обмякла под его рукой, заплакала, а потом прижалась губами к его жесткой щеке. От него пахло ветром, солнцем, потом, табаком - таким родным, знакомым, единственным на свете запахом, который был милей, слаще запаха всех цветов. Всхлипывая, Ксения целовала его глаза, лоб, губы. Целовала так, словно навсегда прощалась с ним. Затем повернулась и убежала.
Дома еще не спали. Приехала Евфросинья. Она сидела за столом, распаренная от чая с медом, что-то рассказывала улыбающимся отцу и матери.
- Голубка наша чистая пришла! - радостно сказала Евфросинья и поцеловала Ксению в лоб.
Она смотрела на Ксению с любовью, а Ксения опустила глаза, подумав по обыкновению, что пророчица умеет читать мысли людей. Ксении совсем не хотелось ни есть, ни пить, но она села за стол рядом с Евфросиньей, выпила чаю и даже постаралась о чем-то поговорить с пророчицей, все время ощущая холодок под сердцем. Но Евфросинья была по-прежнему благодушна, она, казалось, ничего не подозревала, и Ксения успокоилась.
Как всегда, пророчицу положили спать на Ксениной кровати в комнате. Ксения легла в сенях.
Ей не спалось.
За стеной в комнате надсадно кашляла Прасковья Григорьевна. Тяжелое ватное одеяло давило Ксении на грудь; она сбросила его, зажгла керосиновую лампу - ночью электричество выключали - и, подобрав ноги, села на топчане.
Тихо пел фитиль лампы; слышно было, как стучал в комнате маятник старых, хрипящих часов. Встал Афанасий Сергеевич, вышел во двор, сонно почесывая спину. Возвращаясь, остановился, поглядел на Ксению, зевнул и, ничего не сказав, ушел.
Бледный рассвет мягко ударился в окно. Ксения увидела забор во дворе, три полуоблетевшие молодые вишенки, мокрые георгины и старый чулок матери на веревке. Сени словно наполнились дымом, притушившим огонек в лампе.
Кто-то осторожно прошлепал босиком по комнате, постоял у двери. И вдруг раздался крик Евфросиньи. В одной рубашке Ксения соскочила с топчана, бросилась в избу.
Распластавшись на полу, приподняв перекошенное лицо, Евфросинья лежала посредине комнаты и кричала. Прасковья Григорьевна, запутавшись в занавеске, вертелась на одном месте, икала от страха. Отец сидел на кровати, и трясущимися руками натягивал сапог, но сапог не лез, и Афанасий Сергеевич отбросил его в сторону.
- Что с тобой, сестра? - похолодев от испуга, спросила Ксения, хотела помочь ей встать, но Евфросинья отпихнула ее, закричала:
- На колени - с господом говорю!
И все, кто где стоял, упали на колени, воздев руки, бормоча молитву. Такого страха Ксения не испытывала еще никогда. В глазах у нее зарябило: лицо Евфросиньи словно прикрыто было дождем. Слезы текли по дряблым щекам пророчицы. Воздев руки, она ползала на коленях и выкрикивала странные, непонятные слова:
- Тримиля лялюля фируома... - И вдруг взвизгнула, ударилась что есть силы лбом об пол: - Не знала я, господи милостивый, прости, нет у меня ведь греха!.. Не знала, а то разве б осталась ночевать в этом нечестивом доме...
- Ой, что ж это такое? - вскрикнула Прасковья Григорьевна, но Евфросинья цыкнула на нее зловещим шепотом:
- Помалкивай - с самим ведь говорю!
Она отползла в угол и там зашептала что-то, закивала головой, но вдруг рванула на себе волосы и снова закричала:
- Не надо, господи, не тронь ее, прости, ведь неразумная она, сама не знает, что творит! Замолит грех, я буду за нее молиться... Прости... Послание Иоанна? Хорошо, господи, передам...
Она замолчала, но долго еще стояла на коленях, всхлипывая и беззвучно шевеля губами.
- Сестра, что тебе господь-то открыл? - робко спросила Прасковья Григорьевна.
Но Евфросинья вместо ответа сказала:
- Дочь свою позови. Иль тута она?
- Тута.
- Хорошо. Воды кто-нибудь дайте, в горле пересохло.
Ксения поднялась с колен, пошатываясь, принесла из сеней кружку. Во дворе закричал петух, но не как всегда, звонко и весело, а хрипло, раздраженно. Так же хрипло ответил ему молодой петушок. Ксения вздрогнула от неожиданности, остановилась с кружкой посреди избы.
- Ну, чего? Давай воду-то! - быстро сказала Евфросинья. - Иль испугалась, иль сила какая не допускает ко мне? Ну, стой, стой, сама возьму.
Кряхтя, она встала, взяла у Ксении воду, отпила глоток и поставила кружку на окно.
Афанасий Сергеевич замотал портянки, натянул сапоги и, стыдливо отвернувшись, застегивал штаны. Прасковья Григорьевна все еще стояла на коленях, смотрела на Евфросинью косыми от испуга глазами.
- Ну не томи, сестра, говори, что господь открыл тебе? - спросила она.
- Встань, - сказала Евфросинья, - можно уже. А ты, срамная, что стоишь в одной рубашке? - зло проговорила она, обернувшись к Ксении. Стыд потеряла? Оденься поди. - И когда Ксения, натянув платье, вернулась из сеней, запричитала: - Я-то с чистой душой зашла в этот дом, я-то думала, отдохну среди божьих людей! А тут срам, тьфу... Грехом пахнет. Не учуяла грешного запаха. Чуть не спалил меня господь вместе с домом этим нечестивым... Да что же это делается, да как же верить людям? А я-то ее любила, а я-то, неразумная, любовалась кротостью ее: вот, думала, ангельская душа, чистая, непорочная, как звездный свет... Ой, матушка, ой, родная, да что же это такое? Ухожу я из этого дома, ухожу, господь разгневается еще больше... - Евфросинья лихорадочно шарила вокруг себя, ища что-то. - Да где ж пальто мое, не вижу ничего, неужто наказал господь, зрения лишил? Ой, света белого не различаю, помилуй, господь!.. Где пальто, нечестивцы?
- Да вот оно, вот. - Прасковья Григорьевна сдернула с вешалки Евфросиньино пальто, но сразу же выронила его из рук, потому что Евфросинья закричала:
- Не касайся, не касайся своими руками, все вы тут, верно, грешники!..
- Объясни, сестра, - глухо сказал Афанасий Сергеевич, - в чем грех наш, чем мы прогневали господа?
- Не знаешь? Иль притворяешься? Дочь твоя - блудница. С мирским слюбилась.
Она подскочила к Ксении, замахала руками.