- Позови Ксеню! - снова крикнул Алексей. - Ксеня! Это я, слышишь, иди сюда, не бойся...
Ксения обхватила подушку, уткнулась в нее лицом, шепча:
- Господи, помоги мне, дай силу мне!
А во дворе все кричал Алексей и кричал, Ксения зажимала уши, но слышала каждое его слово:
- Не верь им, Ксения! Я всех их выведу на чистую воду! Змеи, откройте!..
- Не буйствуй, - говорил Афанасий Сергеевич, - милицию позову - враз десять суток дадут за нарушение покоя...
- Ксению позови...
- Не хочет она идти к тебе, ясно? Вот и весь сказ. Дед Кузьма, гони их... Утром, хошь, приходи, а сейчас дайте покой.
- Правда, ребята, утро вечера мудренее, - сказал дед Кузьма. - Как бы какой неприятности не было. Дело деликатное. Я вот потопаю себе.
- Господи, клянусь, господи, устою! - бормотала Ксения.
И когда все утихло во дворе, она успокоилась - лежала с закрытыми глазами. Но это только казалось - душа ее разрывалась от страшного бабьего крика: "Алешенька, желанный мой, прощай, Алешенька, прощай!.."
Рано утром с попутной машиной уехали бабка Анфиса и сестра Вера, остальные гости ушли еще поздно ночью. Прасковья Григорьевна и Афанасий Сергеевич собирались на работу.
- Я отпрошусь пораньше, - говорил отец, - а тебя запру. Ладно, Ксень? А то снова оголтелые эти придут...
- Как хотите, - устало ответила Ксения и вдруг увидела в окно Ивана Филипповича и спряталась за занавеску. - Батя, председатель приехал...
Иван Филиппович шумно вытирал в дверях ноги, весело говорил:
- Хозяева, гостя встречайте.
Афанасий Сергеевич переглянулся с Прасковьей Григорьевной, досадливо поморщился и пошел в сени.
- Заходи, Филиппыч, гость-то ты редкий... Зачем пожаловал?
- Да вот, говорят, у вас тут к свадьбе готовятся... Свои есть женихи, а ваша невеста за приезжего собирается... Нехорошо. Колхозные интересы соблюдать надо! - Он вошел в комнату, огляделся. - А Ксения где? Невеста, ты где?
- Застеснялась, - ответила Прасковья Григорьевна, - спряталась. Покажись, доченька...
Краснея, опустив глаза, Ксения вышла из-за занавески.
- Вот те и на, - Иван Филиппович нахмурился, - похудела у вас невеста-то... В больницу ей надо, а не свадьбу играть.
- Похудала, похудала, - горестно согласилась Прасковья Григорьевна, болеет, я за нее ведь на ферму хожу... Куда ей, слабая стала...
- Да уж вижу, - сказал Иван Филиппович. - Ну, тогда идите, идите, пора уже...
- Иду, иду, - говорила Прасковья Григорьевна, а сама поглядывала на Афанасия Сергеевича, не зная, что делать: можно ли оставлять Ксению с председателем.
Афанасий Сергеевич махнул рукой, и она ушла.
- Филиппыч, ты мне разреши сегодня не выходить, а? - попросил он.
- Это еще почему?
- Так ведь дочь больна...
- Ничего... Я посижу, потом еще кого пришлю, иди...
Афанасий Сергеевич поворчал, но ушел. Однако сейчас же вернулся, вызвал Ксению в сени и хмуро, строгим голосом сказал:
- Из дому не выходи, слышь, помни наказ Василия Тимофеевича. Уйдет председатель - дверь замкни. Если чего такое говорить будет, - молчи... Ну, с богом.
Возвращаясь в комнату, Ксения глянула на себя в зеркало и ахнула: лицо осунулось, глаза запали, волосы спутались, висят, как пожухлая трава.
Ксения засмущалась, остановилась перед Иваном Филипповичем, не зная, куда деть руки.
- Вот что, Ксения, - сказал он и притянул ее, усадил рядом с собой, вижу, ты и в самом деле больна: лица нет на тебе. Только болезни твоей не пойму... Скажи, что случилось?
- Не надо, - ответила Ксения. - Не буду я об этом говорить...
Лицо ее, оживившееся после того, как ушел отец, снова приняло скорбное, старушечье выражение, глаза погасли.
Иван Филиппович прошелся по комнате, глухо сказал:
- Виноват я перед тобой, все мы виноваты... Но как к тебе подобраться - каменной стеной вы отгородились: и есть вы, и нет вас... Мать у меня верующая была. С детства я слышал, что бог милостив. Вот и ты веришь в бога, хочешь делать добро людям. Но зачем же нужно ломать всю жизнь? Где же здесь милосердие? Этого я не пойму.
- Не говорите так, - жалостливо сказала Ксения. - Откуда нам знать, в чем милосердие божье? Вы смеетесь над нами, но и это бог знал и предостерег: "Мир будет смеяться над вами".
- Нет, я не смеюсь. Над больным человеком нельзя смеяться, а ты больна... Знаю, ты любишь Алексея. Не пугайся, это ведь так. Ты любишь его, он мне все рассказал. Но не хотят сектанты тебя отпустить, вот и решили срочно выдать замуж за своего человека.
Его слова не успокаивали, а ожесточали Ксению; и ей приходили такие мысли, но она гнала их, ибо они от дьявола. Что могут знать о милосердии божьем не познавшие бога? Бог наказывает - и это благо, потому что он один знает, чего достоин каждый человек. Так ли страдал Христос, принявший на себя людские муки? "Укрепи меня, господи", - думала Ксения. Она забыла сейчас об Алексее, о Михаиле, о тоске своей. Не об этом шла сейчас речь о вере, и Ксения знала только одно: ей надо выстоять, не дать искусить себя дьяволу, который говорил устами Ивана Филипповича. Тупое упрямство появилось в ее глазах.
- От всего отрекусь, от отца, от матери, но не отрекусь от Иисуса Христа, - сказала она.
Иван Филиппович изумленно смотрел на нее - и жалость и боль были в его лице.
- А разве я пришел сейчас уговаривать тебя отречься от Христа? спросил он. - Нет Всему свое время. Скажи мне только одно: ты хочешь выходить за этого человека, которого тебе подсовывают сектанты? Ну, хочешь?
Ксения молчала.
- Так не губи себя, не дай обмануть себя, Ксеня. Подожди хоть до весны, а там... там видно будет.
Он сел и вдруг, сжав ладонями виски, сказал с отчаянием уже не Ксении, а самому себе:
- Нет, если это случится, я себе никогда не прощу... Чем же тут люди занимались, как спать спокойно могли?! Некогда нам, дела: успеется, потом... А что теперь-то делать? Да подними ты голову, Ксения! воскликнул он.
Она вздрогнула, отвернулась.
Во дворе скрипнула калитка, кто-то крикнул:
- Есть хозяева?
Иван Филиппович вышел в сени.
- Здрасте, - раздался радостный мальчишеский голос, - я знаю вас, вы председатель.
- Не ошибся, - ответил Иван Филиппович. - А вот я тебя, прости, не упомню.