Протяжно вздохнув, Грит продолжила:
– Наверное, я никогда не пойму, как ему могло прийти это в голову. Кому как не ему следовало бы знать, что за Магдалину ты скорее позволила бы себя четвертовать. Да, и мы стали рассказывать соседям, что ее время близится к концу и ты не отходишь от нее ни на шаг. Счастье, что Мелани в те выходные ночевала у своих друзей. Думаю, она не смогла бы молчать.
Потом Грит заговорила об августе:
– Я по-прежнему считаю, что Маргрет поступила неправильно. И упрекаю себя, что не промолчала, когда прочитала в газете о том, что нашли тело. Сначала я не хотела говорить об этом с твоим отцом, подумала, что это лишний раз его взволнует. Так оно и было. Он сразу же позвонил Маргрет. И знаешь, что он ей сказал? «Мы нашли Магдалину». Я возразила: «Вильгельм, это же неправда! Нашли труп какой-то девушки, который никто уже не сможет опознать. Не может быть, чтобы это была Магдалина. При ней должны были найти одежду, хотя бы ночную рубашку. Она ведь всегда надевала ночную рубашку». Он странно посмотрел на меня и покачал головой. А потом Маргрет сказала: «Не важно, что это за тело. Нужно что-то предпринять. Мы и так слишком долго ждали». И в общем-то она была права. Мы не могли без конца утверждать, будто ты сидишь у постели Магдалины. Кроме того, мы уже не верили в то, что она жива.
На восьми тысячах семисот сорока трех Кора услышала поворот ключа в замке. Она продолжала считать, твердо уверенная в том, что за ней опять пришли, чтобы отвести к профессору.
Утренний сеанс прошел для него весьма непродуктивно. Он интересовался, о чем они в последний раз беседовали с шефом. Лживый пес! Ему ведь давно об этом известно. Не настолько она глупа, чтобы этого не понимать.
Профессор спросил, не хочет ли она еще раз поговорить с ним о подвале. И о том, что обычно сутенеры – люди неверующие. Что зачастую они поручают кому-то избивать девушек, и сами тоже их поколачивают, но не орут при этом «Боже! Боже! Боже!» Но Коре-то наверняка часто приходилось произносить слово «Боже». Ей ведь хотелось вести нормальную жизнь. С порядочным молодым человеком.
Он сказал, что знает, как тяжело ей было из-за Магдалины. А потом захотел поговорить о музыке. О песнях, которые любила слушать ее сестра. Не помнит ли Кора каких-нибудь названий?
Однако на ее вопрос, где же шеф, профессор отвечать не стал. Не проронил ни слова о том, жив ли он. Кора тоже перестала отвечать на его вопросы. И тогда он включил музыку. Заставил ее прослушать ударные, гитару и посвистывание орга́на. «Song of Tiger»!
А затем этот лживый пес поинтересовался, как она себя чувствует. О чем она сейчас думает. Как о чем? Восемнадцать! Девятнадцать! Двадцать! Двадцать один! Коре пришлось стиснуть зубы так, что едва не хрустнули челюсти. Но это сработало. Двадцать два! Двадцать три! Двадцать четыре!
Профессор занервничал. По его внешнему виду нельзя было этого сказать, но Кора почувствовала это и стала считать дальше, дальше, дальше…
Восемь тысяч семьсот сорок четыре. Дверь открылась. В комнату вошел один из санитаров. Тот самый, который дважды заглядывал к ней вчера вечером. Он убрал ей волосы со лба и спросил:
– Как ты себя чувствуешь, девочка? Нормально?
Его звали Марио. Он был симпатичный, всегда приветливый, всегда в хорошем настроении, темноволосый – как ее отец в молодости. И сильный, просто невероятно сильный. Марио с легкостью мог взять под мышку взрослого мужчину и без труда вынести его из комнаты, даже если бы этот мужчина трепыхался, брыкался и колотил Марио кулаками по спине.
Однажды Кора это видела, когда возвращалась в палату из кабинета профессора. И подумала, что, возможно, ее отец тоже когда-то был таким. Таким же высоким, как Марио, таким же сильным, как Марио. И таким же красивым, как Марио. Она представляла себе, как мама в него влюбилась, как впервые позволила ему себя поцеловать. Как наслаждалась этим. Как зачала от него ребенка. Как радовалась поздней беременности и мужчине, который был рядом с ней. Кора представляла себя на месте матери, а Марио – на месте своего отца.
Вчера вечером она тоже представляла себе это, когда была под воздействием медикаментов и не могла думать, только желать: чтобы Марио поднял ее с постели и унес далеко-далеко прочь. Обратно в подвал. Положил бы ее там на пол. Встал посреди комнаты, как Геркулес. И взял бы каждого из тех, кто там был, под мышку. Вынес бы их всех на улицу. И убил бы. Всех! А когда все было бы кончено, вернулся бы к ней, поднял с пола и сказал: «Все позади, девочка. Все осталось в прошлом». И позволил бы ей поспать – целую вечность.