Хелене легко было говорить!
– Позволите налить вам кофе?
Кора даже не уточнила, какой именно помощи он от нее ожидает.
– Да. Это очень мило с вашей стороны, – ответил Эберхард.
– Вы не возражаете, если я буду стоять? Я весь день просидела. Час – в кабинете у профессора Бурте, остальное время – на постели.
Хелена сказала сыну:
– Не позволяй ей отклоняться от темы. Не давай отвлечься. Если она попытается это сделать – а она наверняка попытается, – сразу же возвращай ее к исходной точке. И не разрешай себя провоцировать, Харди. Она сделает это, если у нее осталась хоть капля разума. Представь себе ребенка, который предоставлен самому себе. Если внезапно появится человек, который станет утверждать, что ребенок ему нравится и он хочет ему помочь, тот станет его проверять. Попытается довести его до белого каления. Покажи ей границы дозволенного. Сохраняй спокойствие, держись уверенно, Харди. Ты ведь способен справиться с ребенком.
– Я предпочел бы, чтобы вы сели, – сказал он.
После инструкций Хелены и зная о ее даре предвидения, он был готов ко всему. К усмешке, возражениям, скучающему или безучастному выражению лица. Но ничего подобного не было.
Вытащив из-под стола стул, Кора послушно села. Поставила ступни рядом, поправила юбку, натянув ее на колени, и улыбнулась ему.
– Я до сих пор не знаю, что это было: комар или нервная реакция. Надо было посмотреть. Глупо было этого не сделать. Если это был комар, он наверняка еще в комнате. И ночью вернется. Надо было его прибить. Прибить! Просто прибить! Этот дурацкий комар хотел меня укусить. А все, что кусается, нужно убивать.
Эберхард Браунинг не мог решить, в себе ли она, подтверждает ли мнение Рудольфа Гровиана и с помощью иносказания сообщает о своей танатомании или просто несет чушь. Поэтому он решил придерживаться инструкций Хелены.
– Я здесь не для того, чтобы говорить о комарах, госпожа Бендер. Я принес фотографии и хотел бы, чтобы вы посмотрели на этих мужчин и сказали мне…
Больше он ничего не успел произнести.
– Я не хочу смотреть на мужчин.
Вот и все. Точка! Точнее, судя по выражению ее лица, не точка, а восклицательный знак.
«Она всего лишь ребенок, – напомнил себе Эберхард, – нелюбимый ребенок». Это было словно заклинание.
– Это очень важно, госпожа Бендер. Посмотрите на фотографии и скажите мне, знаете ли вы кого-нибудь из этих людей.
– Нет! – В подтверждение своих слов Кора энергично покачала головой. – Среди этих снимков наверняка есть фотография Франки. А я не стану на нее смотреть. Мне не нужно освежать в памяти его лицо. Я вижу его так отчетливо, что могла бы даже нарисовать.
Вдруг ее голос сорвался. С губ слетел звук, похожий на судорожный всхлип.
– Я вижу его в крови. Вижу за ударными, вижу на кресте. Он всегда висит в центре. Он был Спасителем. Нет! Нет, прошу вас, не смотрите на меня так! Я не сошла с ума. Я прочла это в его глазах. Но я – не Пилат. Я не могу приказать подать мне миску для мытья рук.
«Это бессмысленно, – подумал Эберхард Браунинг. – Даже если мы дойдем до судебного разбирательства, одна такая вспышка – и все пропало».
Кора закрыла лицо руками и заговорила сдавленным голосом:
– Он не хотел умирать. Он молил своего отца: да минет меня чаша сия. У него была такая красивая жена… Почему вы не позволяете мне умереть? Я не хочу больше думать! Не могу больше. Мне придется начать все сначала. Восемнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один…
Эберхард Браунинг вздохнул, глубоко, ровно, выдох, вдох, и послал Хелену вместе с ее вновь проснувшейся любовью к профессии ко всем чертям. А вслед за ней – и Рудольфа Гровиана, внушившего ему эту нелепую мысль.
Санитар стоял в дверях не шевелясь, словно ничего не видел и не слышал. Он стоял там не в качестве телохранителя для Эберхарда и не в роли сторожевого пса для Коры. Он стоял там по указанию прокурора, который не отказался бы быть здесь лично. Профессор Бурте сумел отговорить его от этого и отсоветовал подпускать к Коре Бендер кого-нибудь из следователей. Поэтому выбор пал на адвоката. Однако им нужен был также беспристрастный свидетель. По возможности такой, на которого Кора отреагирует положительно. Иначе, сказал профессор, ничего не выйдет. Никто из госпожи Бендер и слова не вытянет.