Раз в год они приезжали в Рейнланд-Пфальц. Кельнский карнавал, Элсбет никогда его не пропускала. Она даже позволяла себе выпить несколько бокалов вина. И если какой-то из них оказывался лишним, впадала в меланхолию, рассказывала о любви, страданиях и чувстве вины, которое она на себя взвалила.
Когда Элсбет забеременела, ей было почти сорок, а Вильгельму пятьдесят один. Он был на седьмом небе от счастья. Он пригласил в гости мать и сестру: они должны были обязательно приехать, чтобы полюбоваться маленькой внучкой и племянницей, этим даром небес. Красивая девочка, совершенно здоровая, с густыми, темными, как у Вильгельма, волосами и отличным аппетитом. Ее рождение отняло у Элсбет много сил. Роженица лежала на больничной койке очень бледная и слабая, но была так же счастлива, как и Вильгельм.
– Ты уже видела ее, Маргрет? Пойди, медсестра тебе покажет. Все говорят, что им еще не приходилось видеть такого красивого ребенка. А какая она крепкая! Уже сама поднимает головку. Не думал, что мне доведется держать на руках своего ребенка – да еще такого чудесного. Господь простил меня и сделал мне отличный подарок. За эту малышку я многое готов отдать. Я снова буду полон сил.
Прежде чем Элсбет успела оправиться после родов, она опять забеременела, на этот раз Магдалиной. Обреченной. У малышки был открытый Боталлов проток, а также несколько дефектов сердечной перегородки. Задеты были как предсердия, так и оба желудочка. Левый желудочек был недоразвит, в брюшной аорте просматривались похожие на мешки образования, аневризмы. Поврежденный отрезок был слишком велик, чтобы его можно было полностью удалить. К тому же врачи предполагали, что имеются и другие аномалии сердечно-сосудистой системы.
Маргрет была медсестрой. Ей можно было не рассказывать, что у крохи нет шансов – несмотря на шесть операций в течение первого полугода жизни. Один из врачей сказал тогда Вильгельму:
– В груди у вашей дочери бьется не сердце, а швейцарский сыр. Оно выглядит так, будто кто-то истыкал его спицами.
К несчастью, Элсбет тоже услышала его слова, а может, ей пересказала их медсестра.
Однако, что бы ни говорили врачи, Магдалина опровергала их прогнозы. Она даже смогла сразиться с лейкемией и победила ее. Элсбет объясняла это силой своих молитв и увеличивала собственные усилия до такой степени, что для любого нормального человека это стало бы невыносимым.
Маргрет знала, как обстоят дела в доме брата, но не пыталась ему помочь, оправдывая себя расстоянием и необходимостью заботиться о старой матери, с которой она тогда жила. В первые годы после рождения Магдалины она очень редко приезжала в Буххольц. Заглянет ненадолго, зажмурится – и скорей обратно домой.
А потом мать умерла. Вильгельм приехал на похороны в Кельн – один, Элсбет не смогла отлучиться из дому. Вечером они сели рядышком, Маргрет и ее брат, который годился ей в отцы. Некоторое время он ходил вокруг да около, а затем очень небрежно, мимоходом высказал свою просьбу. Мол, не могла бы она в ближайшие несколько недель приехать к ним в гости? Не могла бы она поговорить с Элсбет? Как женщина с женщиной – о том, что нужно мужчине. Ему нелегко было затрагивать эту тему. То, что Вильгельм обратился к ней, свидетельствовало о том, что он не знал, как быть дальше.
– Я уже подумывал о том, чтобы с ней развестись. Однако это было бы безответственно. А я не хочу уходить от ответственности. Но дальше так продолжаться не может, я этого не выдержу.
Помолчав минуты две, он добавил:
– Со дня рождения Магдалины я сплю в детской. Элсбет не подпускает меня к себе, что бы я ни говорил. Раньше я часто ходил к одной женщине… за деньги. Это было неправильно, но я не знал, как еще решить эту проблему. Однако в конце концов я перестал ее посещать.
В то время Коре было восемь лет. Вильгельму было пятьдесят девять, однако выглядел он гораздо моложе своих лет. Он был высоким, сильным мужчиной. И то, как он смотрел на Маргрет, как бормотал:
– Дело ведь не только во мне, а еще и в Коре. Сейчас ей восемь. Она становится старше, и… Я боюсь за нее.
По спине у Маргрет пробежал холодок, хотя Вильгельм наверняка имел в виду не то, о чем она подумала.
Через две недели она отправилась в Буххольц и попыталась поговорить с Элсбет. Однако все ее старания были напрасными. Элсбет спокойно выслушала ее, сложив на коленях руки, а затем произнесла: