Она была уже не в состоянии придумывать логичную ложь. Кельн! Там живет Маргрет. Знают ли о ней полицейские? Судя по тому, что они сказали, да. Упоминал ли о Маргрет Гереон? Возможно.
Ей нужен пятиминутный перерыв. Всего пять минут, чтобы придумать правдоподобную историю о Кельне. А если шеф проигнорирует ее просьбу, придется напомнить ему о данном обещании.
– Можно я что-нибудь съем, прежде чем мы продолжим? Пожалуйста, я очень голодна! У озера мне было как-то не до того… Я хотела доесть яблоко, голден делишес… Я с детства люблю этот сорт.
У нас был сад, и находился он не возле дома. Чтобы попасть туда, нужно было долго идти пешком. На самом деле это было недалеко, но в то время мне все казалось большим и бесконечным. Длящимся вечно, не прекращающимся. Для меня путь до сада был ужасно долгим. Часто я очень сильно уставала и думала, что не дойду. Мне не хотелось туда идти, потому что сад был искушением.
В тот год, когда Магдалина боролась с раком и я уже начала представлять себе, как мы будем жить, если она не вернется домой, мы редко бывали в саду, и следующей весной у нас было очень много работы. Мы ходили туда почти каждый день, вырывали сорняки – это было моей обязанностью. Отец тем временем орудовал лопатой или тяпкой. Мать ухаживала за Магдалиной. Весна была теплой, и мама полагала, что свежий воздух пойдет ей на пользу.
Справа и слева от нашего сада были другие сады, в которых росли фруктовые деревья и клубника. Заборов не было, сады друг от друга отделяла только борозда. Клубника была так близко к борозде, что мне достаточно было наклониться, чтобы сорвать ее. Иногда ягоды свисали прямо над бороздой.
Я могла бы сорвать их вместе с сорняками и быстро сунуть в рот, и никто бы ничего не заметил. Однако я не осмеливалась это сделать: я видела, что случилось с Магдалиной после того, как я съела плитку шоколада. А ведь мне дал ее отец. Брать чужое было одним из величайших грехов.
Мне было восемь лет, и я уже узнала, что грехи бывают разные. Не от мамы, для нее все грехи были одинаково тяжкими. Об этом говорили в школе: о допустимых, маленьких грехах, которые можно простить, если совершивший их сразу же покается. О грехах средней степени тяжести – от них душа освобождалась в чистилище после смерти. И о смертных грехах, за которые придется вечно расплачиваться в аду.
Но в школе не говорили, что за твои грехи может пострадать кто-то другой. Это утверждала только моя мама. И я уже не была уверена в том, что она действительно знает это лучше, чем учительница. Учительница не была католичкой.
Я начала испытывать неуверенность. Я не знала, кому и во что верить. Отец говорил то одно, то другое. Сегодня он стоял на коленях перед крестом и каялся, а на следующий день нервно бегал по дому или запирался в ванной. Выходя оттуда, он смотрел на Магдалину и бормотал: «Что я тебе сделал, воробышек?»
Магдалина чувствовала себя хуже, чем раньше. Каждые четыре недели ее нужно было отвозить в Эппендорф. Там, по словам отца, ей давали яд и просвечивали злыми лучами. Накануне поездки в больницу моя сестра много плакала, но очень тихо, потому что ей нельзя было напрягаться. Когда они возвращались, Магдалине было настолько плохо, что ее нельзя было оставлять одну даже на пару минут.
Иногда мама отправляла меня в спальню, чтобы я посмотрела на то, что натворила, и никогда не забывала об этом. И тогда я стояла у постели сестры и смотрела на нее. А она смотрела на меня. Я очень хотела перед ней извиниться, но не могла подобрать слова.
Тяжелое то было время. Особенно весной. Я постоянно представляла, что случится с Магдалиной, если я съем клубнику. Мысль о том, что ее жизнь зависит от меня одной… Мне постоянно приходилось контролировать свои поступки и даже мысли. Иногда все это было выше моих сил. И тогда мне очень хотелось уснуть и увидеть во сне что-то хорошее, и чтобы жизнь продолжалась.
Когда клубничный сезон подошел к концу, я испытала огромное облегчение. Я устояла перед искушением и гордилась собой. Но главное, я гордилась тем, что это сработало: Магдалина постепенно поправлялась.
Мама возила ее в сад, посадив в старую коляску, и весной Магдалина напоминала кучку тряпья, а уже осенью сидела почти прямо. Всякий раз это длилось несколько минут, но, тем не менее, это был огромный прогресс.