– Господи! Я так и думала, что она слетит с катушек.
Чужие пальцы у нее в горле. Красные круги перед глазами. Конечная станция – дурдом. И это был не сон.
Принесли завтрак. Коре отвязали левую руку, и она немного поела. Вскоре после завтрака от пут освободили ее правую руку и обе ноги. Коре велели встать, помыться и одеться. Все ее тело онемело от долгого лежания, разум парализовало от страха. В девять часов нужно идти к шефу – так ей сказали.
Что-то в душе Коры отказывалось называть его так. Шеф – это Рудольф Гровиан, ужасный человек, который никак не мог понять, какую боль ей причинил. Впрочем, ему можно было бы солгать. С психиатром же подобные попытки казались совершенно бесперспективными.
Его зовут профессор Бурте. Он и выглядел как профессор, невысокий и хилый. Карлик, да, наверное, так и есть. Лишь карлики могут зарываться в чужие головы, пробираться во все уголки, заглядывать за повороты.
Профессор Бурте вел себя так же приветливо, как и вечером, излучал спокойствие и уверенность. Добродушный отец всего сущего, способный читать в чужих сердцах. Он смотрел на нее, не отводя глаз.
В душе у Коры больше не было непокорности, не было протеста. За ночь она стала маленькой, а отец сидел на краешке кровати, отчаянно пытаясь продемонстрировать ей свою любовь. Тем самым он превратил ее в крохотного, прозрачного человечка, которому разрешили сесть в кресло и удобно там устроиться.
Профессор начал с вопроса о том, как она себя чувствует.
– Отвратительно, – произнесла Кора и глубоко вздохнула.
Суставы болели, но это было не страшно. Отцу не следовало приходить. Она ведь приказала Маргрет ему помешать. Кора принялась массировать левое запястье правой рукой, не сводя с профессора взгляда и ожидая следующего вопроса.
Он говорил так мягко, что это казалось невыносимым. Потому что все его слова были ложью. Он хотел побеседовать с Корой о смысле жизни и о бегстве от наказания.
– Я не хотела избежать наказания, – сказала она. – Просто не желала слушать, что именно шеф узнал от отца.
– А что он мог узнать?
«Тебя это не касается, коротышка, – подумала Кора. – Он узнал о том, что я…»
Однажды отец пришел в нашу комнату и принялся рыться в прикроватной тумбочке. Это была самая обычная тумбочка – с выдвижным ящиком и дверцей. Внизу Магдалина хранила кассеты. В ящике лежали ее лекарства. И свеча! Одна из тех, которые мать покупала для алтаря. Мама никогда не заходила в нашу комнату. Зато заходил отец. Он нашел свечу. И понял, что я использовала ее не для молитв: фитиль на конце был немного запачкан.
Я увидела, что отец стоит в дверях, терзаемый отвращением и разочарованием. Он протянул ко мне руку.
– Что здесь происходит? Что ты с этим делаешь?
Я услышала собственный голос:
– А ты что, не догадываешься? Ты же очень хорошо разбираешься в человеческой природе. Разве не ты однажды рассказывал мне, что с возрастом этому будет невозможно противиться? У меня тоже есть желания. Но я предпочитаю сухой вариант. Свеча не выстреливает, не воняет. Положи ее на место и убирайся.
Отец бросил свечу на пол и, опустив плечи, направился к лестнице. Он плакал, как в ту ночь, когда сидел на краешке моей кровати и пытался объяснить ужас своего существования. На этот раз он ничего не объяснял, только бормотал:
– В кого ты превратилась? Ты же хуже шлюхи!
С годами все изменилось. По всей видимости, это было как-то связано с взрослением. Есть вещи, которые не хочется понимать, но приходится. Отец – мужчина. И у него имеются потребности, как и у всякого мужчины. Он злится, становится несправедливым, когда его лишают возможности испытать удовлетворение. В каком-то смысле я его понимала.
С возрастом я часто стала думать о том, каково это – быть любимой. Не только душой, но и телом. Готовность отдаться, страсть, французские поцелуи, оргазм и все такое. Постепенно я привыкла к тому, что у меня большая грудь и периодически бывают кровотечения. У меня больше не было проблем с использованием тампонов. И иногда я думала: какая разница, вставляю я тампон или в меня входит мужчина… Не может быть, чтобы отличие было так уж велико. И если уж мужчине это нужно…
Но я понимала и мать, которая больше не хотела этим заниматься. В общем-то она была жалким созданием. Что я хочу сказать? Если у женщины не все дома, она ведь в этом не виновата. Дело в том, что мама действительно верила во всю эту чушь: что сексом можно заниматься только в том случае, если хочешь зачать ребенка.