Пока она не забеременела, все было в порядке. И при этом мать могла убеждать себя, что очень старается оказать услугу любимому боженьке. Она так и не поняла, что две тысячи лет – это чертовски долгий срок, за который на свет произвели огромное количество людей.
Все могло быть и так, как написала тогда в письме Маргрет. Что Спаситель вообще не имеет ко всем этим запретам никакого отношения. Что эта чепуха была придумана гораздо позже, его представителями на земле. И людям пришлось в это поверить. А что еще им оставалось делать, если они не умели ни читать, ни писать?
Стоит только представить себе, как обстояли дела в Буххольце. Горстка дворов, скудная земля. Чтобы помочь пережить зиму немногочисленному скоту, людям иногда приходилось снимать солому с крыш. Отец как-то рассказывал мне, что откормленная свинья в то время весила сто фунтов. Сегодня это просто смешно. А потом была чума и тридцать лет войны.
Люди были бедными и глупыми, зачастую они не знали, как прокормить детей. И когда священник начинал говорить им, что поддаваться желаниям плоти – грех и достойно порицания, они смотрели на себя и своих детей и думали: «Слушайте, а ведь он прав. Если мы перестанем этим заниматься, больше не будет голодных ртов, которые нужно заткнуть».
Причем женщин это касалось больше, чем мужчин. Проклятье Евы. Им же никто не давал обезболивающих, когда они мучились в схватках. Это было частью проклятья: рожать будешь в муках…
Когда ответственность стала невыносимой, когда мать перестала понимать, как справиться с этой ситуацией, она просто сбежала в бедность и глупость. И застряла там. Ей больше не нужно было заботиться о ребенке, которого она не хотела – и не получила. Она ведь знала, что аборт – это грех. Но наверняка нашлись люди, заявившие, что, будучи честной немкой, не стоит рожать ребенка от врага. И она им поверила.
Маме всегда нужен был кто-то, кто сказал бы ей, что хорошо, а что плохо. В юности она верила фюреру, чуть позже – победителю; себе же она не верила никогда. Мне мать верила – когда я говорила то, что ей хотелось слышать. С помощью парочки цитат из Библии ее легко было обвести вокруг пальца.
Отец ничем подобным не заморачивался. Приходя домой поздно ночью, да еще и навеселе, он говорил матери, что у них на работе был небольшой праздник. Он ведь не может все время этого избегать! Мама так же хорошо, как и я, знала, что он был с другой женщиной.
С тех пор как я застукала его в ванной, отец часто ходил к проституткам. После напивался до полусмерти, потому что чувствовал себя ужасно. А затем всю ярость, все презрение, которое испытывал к себе, вымещал на жене. Когда он прогонял ее от креста к плите, чтобы она еще раз подогрела ужин, мне было жаль ее. И я ничего не могла с собой поделать. Я говорила:
– Оставь, мам, я сама все сделаю.
Иногда мне хотелось плакать при виде того, как она украдкой пробирается обратно в гостиную. Мне было всего четырнадцать-пятнадцать лет, а я чувствовала себя старухой. Как будто у меня двое детей, которые больше и старше меня самой. Но это ничего не меняло. Я несла за них ответственность, должна была заботиться о них, воспитывать.
Маму воспитывать было незачем. Она была послушной девочкой. У нее никогда не было грязных мыслей, только грязное белье. А вот отец был ужасным хулиганом, с которым нужно быть построже. Уже в пятнадцать лет я говорила ему:
– Во сколько тебе обошлась сегодняшняя шлюха? В сто марок? В двести? На этой неделе мне нужно триста. Все подорожало. Кроме тебя, в доме есть еще люди, и у них тоже есть потребности.
Отец смотрел на меня, молча вынимал деньги из кошелька и придвигал ко мне по столу. Я знала, что он презирает меня за выражения, которые я выбирала. А я презирала его.
Мы стали врагами. Так бывает между матерью и сыном. Сын делает что-то такое, что не нравится матери. Потому что он знает: мать тоже это сделала бы – или, в моем случае, еще сделает. Но из них двоих мать сильнее. Пока они живут под одной крышей, она обладает огромной властью над сыном. Ведь он ее любит и от всей души желает, чтобы она любила его и гордилась им, даже если он постоянно кричит на нее, швыряя ей в лицо свои гнев и разочарование. Во всем виноваты отчаяние, одиночество и страх перед тем, что его оставит последний человек, который его любит.
Не мама, а я сломала отца. Это я была виновата в том, что он присоединился к ней. Что он в старости делил с женой не только постель, но и крест. Что он забыл о том, что был мужчиной. А он действительно совершенно забыл об этом, как будто доказательство у него наконец-то отсохло.
Потом я часто спрашивала себя, как могла решиться на это: спать с мужчинами за деньги. Я знаю, почему это делала – чтобы накопить на операцию. И в какой-то момент мне понадобилась дурь, чтобы заглушить отвращение – а для этого нужно еще больше денег. Однако такого объяснения мне всегда было мало. И самое ужасное – у меня в памяти ничего этого не сохранилось.