Дверь в коридор была приоткрыта, и Сергей увидел девушку в белом халате, торопливо идущую по коридору. Заметив его взгляд, она остановилась, внимательно посмотрела на него и вошла в палату.
— Добрый день, — приветливо сказала она, подойдя к нему. — Как вы себя чувствуете, Бондаренко?
— Нормально, — ответил он и спросил, — скажите, а что случилось? Почему я здесь?
— Вы разве не помните этого? — удивленно спросила девушка, и улыбка тут же исчезла с ее лица.
— Нет… — Сергей потер виски, силясь вспомнить, что произошло, однако не смог.
В его голове будто что-то взорвалось, и перед глазами закружили неясные обрывки картинок. Чьи-то лица… Болоневые курточки… Дети в полынье… Большие зеленые глаза — то ли девушки, то ли кошки… Карета «неотложки»… Побитый серый асфальт. Шприцы и капельница на штативе… Морщинистые руки с пигментными пятнами. Перстень с зеленым камнем… Высокие башни с рубиновыми звездами. Разноцветные, сияющие на солнце, купола яркого храма и косые струи дождя в лицо.
В висках застучало, как по наковальне, и по телу растеклась боль. Сергей закусил губу и зажмурился. Его охватило отчаяние — он не мог вспомнить даже своего имени!
Его часто навещали в больнице, но он никого не узнавал из тех, кто к нему приходил. Ни родителей, ни сестру, ни друзей. Все они казались ему незнакомыми, чужими людьми. Он расспрашивал их о себе, пытаясь вспомнить прежнюю жизнь.
В местной газете о Сергее напечатали статью, в которой его назвали «героем» и рядом поместили его портрет. Но ему, отчего-то, казалось, что его с кем-то перепутали, и что это не он спас троих мальчишек, а кто-то другой.
Родители этих детей приходили к нему в больницу, хотели как-то отблагодарить, но он сказал, что хочет лишь одного — чтобы к нему вернулась память, а больше ему ничего не нужно.
Когда он спросил у сестры, была ли у него девушка, та ответила, что да, была, но только давно. Что в прошлом году он отослал ей довольно много писем, но ответа так и не получил.
***
1988 год, Ленинград
«Оля, душенька моя,
Мне тоскливо без тебя!
Свет очей моих, явись,
Без тебя мне жизнь — не жизнь!» — прочла Оля на обратной стороне яркой открытки с букетом роз. Конверт, в котором та лежала, она обнаружила на своей кровати, поверх клетчатого шерстяного пледа. На открытке стояла размашистая подпись — «Борис». С прикроватной тумбочки за Олей спокойно наблюдала гипсовая голова Дианы. За занавеской, на подоконнике, виднелась ваза с кисточками и остро оточенными карандашами.
Оля отложила открытку в сторону и закрыла лицо руками. Она была одна в комнате, значит, можно было не притворяться и на время стереть с лица улыбку. Грустные лица у окружающих вызывают жалость, а она не хочет, чтобы ее жалели.
Оле редко удавалось побыть одной. Чтобы там ни говорили, а общежитие — это всего лишь общежитие, и нельзя ждать, что оно заменит настоящий дом, хотя, наверное, бывает по-всякому. Жизнь в общежитие — это жизнь на виду, ты всегда, словно на сцене. Даже запертая дверь не гарантирует душевного покоя и полной тишины…
Когда Оля вернулась из родного города в Ленинград в 1985-м, и вошла в комнату, где жила раньше с Айшой, ее охватила такая немыслимая тоска, что девушка опустилась на пол и беззвучно заплакала. Всё в комнате напоминало ей о погибшей подруге… Но Оля оплакивала не только смерть Айши, но и своего неродившегося ребенка.
Тогда, в конце августа, вскоре после разговора с Леночкой, у нее внезапно открылось кровотечение, и она потеряла малыша.
Мама, как могла, утешала ее и немного пожурила за скрытность. Сказала, что Оля не должна была скрывать от нее свою беременность. «Это — судьба, и ничего тут не поделаешь», — сказала она ей на перроне, стоя у поезда, когда провожала Олю в Ленинград.
Мамины слова не нашли отклика в душе девушки. В судьбу она не верила, считала, что всё зависит от человека, и что каждый человек — кузнец своего счастья.
Спустя два года, Олина влюбленность в Сергея так и не прошла, и она не замечала других парней.
Теперь она жила в другой комнате, вместе с Раей, приехавшей в Ленинград из Выборга. «Так нельзя, — говорила ей Рая, — посмотри, сколько вокруг парней, а ты всё одна да одна! Вот, Борис, например, мой брат! Ты ему очень нравишься! Смотри, не прокукуй свое женское счастье! А то знаешь, — время быстро пролетит!»