Эта дыра в моей груди теперь огромная. Пустая, плачущая, вгрызающаяся в меня все больше, расползающаяся от моего сердца к глазам, желудку и вниз к моим несчастным, эгоистичным пальцам ног.
«Ты в полной заднице.
Единственный раз, когда в твоей жизни появилось что-то хорошее, неоскверненное и настоящее, ты задавил это жадностью, придурок».
Придурок – это слишком щедрое слово для меня. Я недочеловек в своем эгоизме. Я гниющая куча дерьма, и мне нечего показать, кроме пустого сердца и идеальной шевелюры. Глупо, что мне приходится сталкиваться с этим здесь и сейчас. Я слабый дурак, раз не могу больше терпеть, но кого я обманываю? Как долго я действительно мог притворяться перед самим собой, что мне все равно? Что я ничего не мог чувствовать к единственному в моей несчастной жизни, которое значило все?
Я люблю Зенни. И я потерял ее. Все потому, что ни на одно мгновение не мог перестать быть Шоном Беллом и выйти за рамки своего эгоизма. Все потому, что я не мог поставить ее интересы выше собственных, иначе это означало потерю контроля. Она ушла, и это моя вина. Ну и, может быть, немного матери-настоятельницы. В конце концов, она же велела мне признаться в своих чувствах Зенни.
Что хорошо в больничных кафетериях, так это то, что никто не обращает внимания, когда ты начинаешь плакать, что я и делаю сейчас, согнувшись над своим недоеденным пирогом и позволяя дыре прогрызть последние остатки моей души.
XXIX
Вывернув из-за угла, я замираю на месте, когда вижу доктора Айверсона, который выходит из палаты моей мамы. На какое-то по-детски глупое мгновение я предполагаю, что он пришел убить меня за то, что я сплю с его дочерью, и меня охватывает совершенно неразумная, инфантильная паника, когда отец женщины, которую я люблю, направляется ко мне.
Но потом вмешивается здравый смысл, и, заметив, как он промокает глаза под очками бумажным платком, я понимаю, что он зашел повидаться с мамой. Навестить ее.
– Шон, – говорит он, протягивая руку, и я пожимаю ее.
– Доктор Айверсон.
– Не уделишь мне несколько минут?
Мои мысли возвращаются к Зенни, и я задаюсь вопросом, убьет он меня медленно или быстро, но потом он просто прислоняется к стене и снимает очки, протирая их специальной салфеткой, которую достает из кармана пиджака. Я снова выдыхаю. Он же не станет распекать меня за секс с его дочерью прямо перед постом медсестер?
Верно?
– Конечно, – наконец отвечаю я и поворачиваюсь лицом к окну маминой палаты. С этого ракурса мы можем видеть ее кровать и несколько мониторов, но она нас не видит. – Она не спала? – спрашиваю я с целью поддержать непринужденную беседу, но в то же время искренне желая знать.
– Нет, не спала. Мы поговорили. Я сожалею… – Доктор Айверсон тяжело вздыхает. – Я сожалею, что не поговорил с ней раньше.
И внезапно все это кажется таким бессмысленным, таким далеким. То воскресенье, наполненное виски и болью. Почему мы допустили, чтобы что-то столь незначительное определило что-то настолько важное? Почему мы позволили нашим жизням опустеть еще больше, когда эта пустота и так была чертовски невыносимой? Тайлер был прав. Разлад между Айверсонами и Беллами был ошибкой.
– Мне жаль, – говорю я, в то же время он произносит:
– Мне жаль… – И мы оба заканчиваем небольшим смешком.
– Сначала ты, мой мальчик, – говорит он, снова надевая очки. В ярком солнечном свете, льющемся из стеклянной крыши, я вижу, что его глаза карие посередине, а по краям отливают медью. Прямо как у Зенни.
– Я хотел сказать, что сожалею… о том, что держался на расстоянии после похорон Лиззи. Что злился. То, что вы сказали моим родителям…
Доктор Айверсон выглядит подавленным.
– Я не должен был говорить такое. Ни тогда, ни когда-либо еще.
– Вы имели полное право это сказать. Мне жаль, что я не понимал этого раньше. Я сожалею, что мы позволили этому конфликту разрастись настолько, что он расколол наши семьи.
Он вздыхает.
– Об этом я тоже сожалею.
С минуту мы молчим, а потом он говорит:
– Я постоянно работаю с умирающими людьми, казалось бы, я должен знать, что сказать своему лучшему другу после похорон его дочери. Но я не мог найти нужных слов, и, если честно, где-то в глубине души я чувствовал, будто мне нужно… оправдаться.
– Оправдаться?
– За то, что решил остаться в церкви после того, что случилось с Лиззи, – объясняет он, глядя на мою маму. – Мне казалось, что правильного ответа нет. Уйти ли нам из солидарности? Остаться и попытаться призвать нового священника к ответу? Как правильно поступить, когда происходит что-то подобное?