– Попробуй рассказать ее церкви последнюю часть, – бормочу я.
– Воздержание требуется от каждого в какой-то момент его жизни. Возможно, партнер эмоционально не готов к сексу, или, может быть, они временно не в состоянии, как сейчас у мамы с папой. И для некоторых людей безбрачие – это не борьба, точно так же, как пост не является одинаковой борьбой для всех… или отказ от денег, или от свободного времени, или от избыточного сна, или… или… ты понимаешь, о чем я? Жизнь, посвященная Богу, – это жизнь, в которой ты отказываешься от личных желаний ради служения Ему, и отказ от секса не особо отличается от бедности, уединения или сна.
– И, – добавляет мой брат, – не всегда легко распознать Божьи желания относительно нас. Потому что Он или Она хочет, чтобы мы были полноценными людьми и любили друг друга, как полноценные люди, и это принимает столько различных форм, сколько можно себе представить. Ты можешь посвятить свою жизнь Богу и заниматься сексом семь раз в день. Можешь посвятить свою жизнь Богу и уйти жить в пещеру на всю оставшуюся жизнь. Ни один из способов не святее другого, потому что, несмотря ни на что, наши тела святы и наши жизни святы. Монашество и мирская жизнь – это просто разные способы любить одного и того же Бога и показывать Его любовь к миру.
– Тайлер, это не ответ.
– Знаю.
– Серьезно.
– Просто ответа не существует, – говорит он. – По крайней мере, ни одного, который я мог бы тебе дать. Однако у меня есть кое-какой совет.
– Как ты можешь еще что-то сказать после всего этого?
– Ха-ха. Но вот тебе мой совет: не впутывай Зенни в свою историю с Лиззи, ладно? Это нечестно по отношению к ней, и на самом деле это нечестно и по отношению к тебе тоже.
Я хочу возразить ему, хочу сказать, что, естественно, я этого не делаю, что не втягиваю пережитое с Лиззи в данную ситуацию, но не могу произнести ни слова.
Потому что это не правда.
Это мир, отличный от того, где была Лиззи, и все же здесь есть и молодая женщина, и младшая сестра, и католическая церковь, и секс, и я не могу притворяться, что мои прежние страхи причинить ей боль или открыть что-то чудовищное о себе не связаны с тем, что это случилось с Лиззи. После смерти сестры я отказался посещать сеансы терапии. Я был молод, упрям и уверен, что мне это не нужно. Вместо этого похоронил боль и гнев с помощью выпивки, секса и погони за деньгами.
И вот так сюрприз, мое решение аукнулось мне.
– Хорошо, – наконец соглашаюсь я. – Ладно. Я не буду.
– Отлично. Она заслуживает того, чтобы к ней относились как к индивидуальности, а не рассматривали как замену той девушки, которая умерла четырнадцать лет назад.
– Фу, хватит умничать.
– Я ведь говорил тебе – не спорь с теологом.
– Да, да.
Мы прощаемся и вешаем трубки, а потом я смотрю на часы и вижу, что пора ехать на семейный ужин. Отправляю сообщение Эйдену, чтобы убедиться, что он придет, а затем направляюсь к двери.
X
Голосовое сообщение, 19:23:
«Шон…
Привет, это Зенни. Не знаю, есть ли у тебя мой номер, и поэтому не была уверена, догадаешься ли ты, что это я, и я… э-э-э… теперь несу чушь, прости. На самом деле даже вроде как обрадовалась, когда ты не взял трубку, потому что легче говорить в пустоту, чем непосредственно с тобой, особенно когда твой голос делает такое. Ну, знаешь? Когда он становится низким, хриплым и слегка грубоватым, как будто ты уже в постели. Ты это специально делаешь?
Э-э-э… я не поэтому тебе позвонила. Не для того, чтобы поговорить о твоем голосе.
Я звонила, чтобы поговорить обо мне.
Вернувшись сегодня домой, я стала перелистывать свой молитвенный дневник. Его мне велит вести моя наставница, и в течение последнего года я добросовестно это делала. В мельчайших подробностях скрупулезно делала записи, но, даже несмотря на это, понимаю, что чего-то не хватает.
Открытости.
Ты знаешь мою семью, знаешь моих родителей. Папа – доктор Джереми Айверсон, главный врач лучшей городской клинической больницы, а мама – достопочтенная Летиция Айверсон, и они хотели, чтобы я стала тем, кем захочу, когда вырасту… главное, чтобы выбор пал на профессию врача или юриста.
Поэтому, когда я выбрала сестринское дело и акушерство, а затем решила, что хочу быть сестрой-акушеркой и посвятить себя Богу, они ужасно расстроились. Частные школы, вечера, организованные в рамках фонда Джека и Джилл, – все это должно было сформировать определенный тип молодой чернокожей женщины, но я хотела быть совсем другой.