Но с Зенни мне это не грозит. Судя по ее разговорам, глядя на ее жизнь, я понимаю, что никогда не смогу соперничать в любви с ее Богом. Она будет трахаться со мной, использует меня в своих целях, а затем вернется в свою церковь с еще более крепкой верой. Ни на секунду в этом не сомневаюсь.
Хотя странно, как быстро эта мысль омрачает мое счастье.
– Это дым? – спрашивает Зенни, и я с испугом поворачиваюсь и вижу белые клубы дыма, поднимающиеся из духовки.
– А-а-а, черт, черт, проклятье!
Зенни грациозно пересаживается на диван, а я вскакиваю на ноги, чтобы спасти пироги в горшочках, не сомневаясь, что Мэри Берри назвала бы их «передержанными», и наш неловкий разговор внезапно обрывается.
XII
Пироги в горшочках подгорели только слегка, так что я посыпаю самые неудачные места большим количеством дорогущего сыра, и все готово. Раскладываю ужин по тарелкам, открываю пиво, и вскоре мы с Зенни сидим за маленьким столиком у окна, глядя на темнеющий город.
– Странно, – произносит Зенни, подув на кусок пирога на вилке. – Несмотря на неловкую тему разговора, сейчас я чувствую себя очень хорошо. Как будто позанималась спортом или вроде того.
Я не сразу отвечаю, потому что был занят разглядыванием ее сложенных в трубочку губ, когда она дула на еду.
– Согласен. Рад, что тебя наш разговор не спугнул.
– Меня не так легко напугать, – говорит Зенни, откусывая кусочек, и я наблюдаю за медленным скольжением зубцов вилки между ее губами, за взмахом ресниц, когда она наслаждается едой.
– Да, думаю, нелегко, – бормочу я, смутно понимая, что должен перестать пялиться на нее, но, черт побери, эта девушка охрененно красивая. Думаю, что с радостью сидел бы и наблюдал, как она подбивает баланс чековой книжки или просматривает ежегодник «Отчеты для потребителей» – настолько на нее интересно смотреть.
И она права. Атмосфера между нами приятная, чистая и заряженная положительными эмоциями.
– А, эта любовь покомандовать, – говорит она.
– Да.
Она кладет вилку и изучает меня с дерзким блеском в глазах.
– Пока что она меня не слишком впечатляет.
Я пристально смотрю на нее в ответ.
– Это вызов?
– Возможно.
– Я еще не начинал. – Делаю паузу. – Зенни, это не самая лучшая из моих черт. Но мне тяжело отказаться от нее ради людей, которых я… – Я замолкаю, потому что чуть не сболтнул лишнего. Мне становится страшно от того, насколько я не боюсь произнести это слово перед ней.
– Людей, которые мне небезразличны, – говорю я вместо этого.
– Людей, которые тебе небезразличны.
– Мои братья, моя мать, – продолжаю я. – Моя сестра, когда она была жива… Много пользы ей это принесло, – добавляю с какой-то застарелой горечью.
– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Зенни и делает это, не играя на моей очевидной жалости к себе. Она спрашивает так, словно интересуется погодой или тем, кто шьет мои костюмы.
– Я имею в виду, что все время чрезмерно опекал ее и настойчиво вмешивался в ее дела. Школа, парни, на какие вечеринки она собирается, полная ли зарядка на ее мобильном телефоне и помнит ли она уроки по самообороне, которые я упросил ее посещать до поступления в университет Канзас-Сити. И все это время она носила в себе эту рану, этот позор, груз того, что этот человек делал с ней, а я и понятия не имел. Я даже не догадывался, что не смог защитить ее, пока не стало слишком поздно.
– Значит, твоя забота о близких тебе людях проявляется в твоей властности, – говорит Зенни, – но однажды ты потерпел неудачу в своих глазах и с тех пор не впускаешь в этот круг никого нового.
– Я… – осекаюсь, потому что… блин, на самом деле, она права. Мои родители, братья, Элайджа – они уже были в моей жизни до Лиззи. Полагаю, после того, как она покончила с собой, я не позволял себе сближаться с кем-то новым, потому что это означало бы чувствовать ответственность и заботиться о них.
А самоубийство Лиззи доказало, насколько я на самом деле был неспособен оберегать окружающих меня людей.
– Не знаю, как тебе это удается, – говорю я, делая быстрый глоток пива, чтобы скрыть свой дискомфорт. – Заставлять меня говорить о всевозможном депрессивном дерьме.
Зенни тянется через стол, чтобы прикоснуться к моей руке.
– Шон.
– Да?
– У нас есть всего месяц, – тихо произносит она, – и я не твоя сестра.
Я вспоминаю вчерашние слова Тайлера, его предупреждение.
– Я это знаю, – говорю ей.
– Хорошо. Потому что я хочу, чтобы этот месяц был настоящим. В этом весь смысл: чтобы я пережила все, что оставлю в мирской жизни, и это не только секс, но и общение, дружба. Мы ведь друзья?