В какой-то момент мне кажется, что она произнесет слово «мудак» и велит мне остановиться. Ей не нужно, чтобы какой-то белый парень играл с ней в папочку, и ей определенно не нужно, чтобы кто-то обращался с ней так, будто она не способна позаботиться о себе. Но Кэролин Белл была социальным работником, пока у нее не диагностировали рак, один из братьев Белл служил священником, другой работает до изнеможения, как будто он вечный. Я видел, что происходит с загруженными работой людьми, и знаю, что гораздо легче оправдать бессонную ночь ради дела, чем потратить десять минут на приготовление бутерброда. Самым бескорыстным, самым целеустремленным людям необходимо разрешение позаботиться о себе. Они нуждаются в человеке, который в первую очередь будет думать об их благополучии, потому что сами они этого не сделают.
Слово «мудак» так и не слетает с ее губ. Ее глаза вспыхивают раздражением, затем в них отражается какая-то внутренняя борьба. Зенни прикусывает нижнюю губу, ее рука замирает над вилкой.
После недолгого молчания она берет ее и кладет в рот кусочек запеканки. Затем еще один, и еще, пока тарелка не пустеет. Я наблюдаю за ней все это время, вытянувшись на стуле и кайфуя от этого нового чувства – мощной смеси желания и дикого удовлетворения от того, что я могу позаботится о ком-то. А еще от того, как она ест приготовленную мной еду, и обещания, что вся эта гладкая кожа медленно покроется мурашками.
Она отодвигает тарелку и кладет вилку на стол, одаривая меня взглядом, в котором явно читается вопрос «Ну?». При этом ее тело слегка подрагивает от предвкушения, потому что она думает, будто я вволю накомандовался и теперь мы перейдем к той части, где я лишу ее почти-девственности.
Я безумно хочу это сделать. Но сначала у меня есть кое-какие планы. Потому что, если бы она на самом деле была моей девушкой, то все развивалось бы стандартно, но поскольку я официально согласился на проект «Сомнения», я намерен сделать для этого эксперимента все, что в моих силах. Соблазнение, проявление знаков внимания и властности, развлечение – все.
Я встаю, не утруждая себя тем, чтобы поправить возбужденный член, упирающийся в брюки. Я так долго был возбужден сегодня вечером, что перестал волноваться, заметно ли это. Зенни следит за тем, как я убираю со стола и ставлю посуду в раковину, и я не раз замечаю, как ее взгляд задерживается на очертаниях моей эрекции.
Я борюсь с желанием ухмыльнуться, но только пока мою руки и затем помогаю ей подняться со стула. Я провожу пальцем вниз по ее животу, обводя пупок, пока она не начинает дрожать.
– Зенни, я собираюсь расстегнуть твои джинсы, – предупреждаю ее. – Опустить молнию вниз, затем скользнуть пальцами в твои трусики и поиграть с тем, что там найду. Хорошо?
– Да, – выдыхает она, ее тело подрагивает под моими пальцами, когда я выполняю свое обещание, медленно расстегивая металлическую пуговицу на ее джинсах.
В ответ Зенни выдыхает – нервно, но решительно. Я не отрываю от нее взгляда, наблюдая за выражением ее лица и за тем, насколько ей комфортно, пока тяну вниз короткую молнию. Некоторое смущение – это нормально, как и определенная напряженность, но существует хрупкое равновесие между тем, чего она действительно хочет, и тем, на что ее можно подтолкнуть, и мне необходимо его соблюсти. Чтобы сделать все должным образом, чтобы раскрыть и развить ее физические влечения и желания, чтобы пробудить ее тело, месяца просто недостаточно.
Если бы я мог попросить о чем-то прямо сейчас, я попросил бы провести с ней год. Целый год, чтобы обучать ее, осыпать ласками, командовать и наслаждаться ею.
«Даже года будет недостаточно».
Эта мысль громко и напористо перебивает все остальные мои размышления, и я не уверен, что с ней делать, поэтому пока игнорирую ее. Мне нужно сосредоточиться на важном, а именно на трепещущей передо мной девушке, такой хорошенькой и нетерпеливой.
Я провожу кончиками пальцев по линии ее трусиков, сочетающихся по цвету и материалу с ее лифчиком. Без сомнений, это самое смелое нижнее белье, какое у нее есть, и, несмотря на его скромность (нет ни узких бретелек, ни сеточки, ни больших вырезов или какой-либо другой типичной отделки, которая превращает женское нижнее белье в изящное изделие), каким-то образом оно создает еще более восхитительный эффект, добавляя ее образу греховности. Моя почти девственница, моя без пяти минут монахиня, которая пытается быть непристойной, а вместо этого выглядит невиннее, чем когда-либо.
Я смотрю вниз, где провожу пальцами по верхнему краю ее трусиков, затем снова поднимаю взгляд к ее лицу.
– Детка, ты нервничаешь?