– Я хочу видеть тебя всего, – требует она, не ведая, какое влияние оказывает на меня. Ее взгляд прикован к моему телу, к моему прессу, члену и к тому месту, где мои расстегнутые брюки обтягивают бедра и задницу. Должен сказать, ее желание увидеть меня всего – это потрясающе, лучшая идея, которая когда-либо приходила кому-то в голову.
– Это можно устроить, – говорю я, поднимая ее на ноги, и увожу из гостиной в свою спальню. По привычке не включаю свет, это делает Зенни, а затем застенчиво улыбается, когда я оглядываюсь на нее.
– Я хочу все видеть, – говорит она, слегка пожимая плечами.
– Все, что захочешь, милая. – Я бы ни за что на свете не пропустил, как она исследует мое тело. Наслаждался бы этим бесконечно. И меня ни капельки не беспокоит то, насколько я влюблен в эту девушку – я никогда не испытывал ничего подобного ни к кому другому… Хотя, с другой стороны, я никогда раньше не встречал никого подобного ей, поэтому, возможно, меня это не шокирует. Может быть, при рождении меня запрограммировали боготворить только этого единственного человека, и я как будто начинаю что-то осознавать. (Это не мысль, даже не зародыш мысли, а что-то похожее на замороженный корень находящегося в стадии покоя растения, которое однажды, через годы, может дать росток, способный стать полноценной мыслью.) Начинаю припоминать, как давным-давно испытывал подобные чувства по отношению к Богу. Что много лет назад жил-был Шон Белл, который любил безудержно, бесстрашно, по-настоящему.
Она напоминает мне об этом.
Я пытаюсь высвободиться из штанов, и Зенни помогает мне. Я позволяю, потому что нет ничего приятнее момента, когда нетерпеливая женщина срывает с тебя одежду. Эта милая неопытность одновременно привлекательна и чертовски сексуальна.
– Хорошо, – поизносит она невозмутимо, когда я полностью раздет. – Ложись на спину.
Я устраиваюсь поудобнее, закидывая руки за голову, и наблюдаю, как она обходит кровать и снимает лифчик, а затем аккуратно вешает его на изножье. Зенни прекрасна, обнаженная, в моей комнате, огни города играют бликами на ее коже, когда она проходит мимо окон, а ее волосы ниспадают каскадами закрученных теней на пол и мою кровать.
Потом она забирается в постель, и я забываю обо всем остальном. Есть только она со своим абсолютным неумением притворяться и соблазнять. Она садится рядом со мной, скрестив ноги, как ребенок. Я вижу только ее любопытные пальчики, нервное покусывание губ и жадный взгляд, блуждающий по мне.
Она гладит мои руки и живот. Проводит по накачанным мышцам бедер и груди. Затем спрашивает, как называются мышцы в районе ребер (зубчатые), и боюсь ли я щекотки (да, но только на ступнях). После чего спускается к суперчувствительной коже у члена и ласкает мошонку – не для того чтобы возбудить меня, а чтобы узнать, насколько она тяжелая и большая. А потом, заметив, как мое тело реагирует на прикосновения, она, кажется, решает поэкспериментировать. Молча наблюдает, как сильно я дергаюсь, когда она проводит пальцами по внутренней поверхности члена, как активно постанываю, когда она обхватывает его рукой, насколько громко ахаю и хватаю ртом воздух, когда она скользит кулаком по всей его длине.
Я ворчу, когда Зенни переключает свое внимание на что-то другое, но благодарен, потому что мне все равно приятно, что она продолжает исследовать мое тело. Меня возбуждает, насколько все для нее ново: например, мои ноги и руки гораздо больше, чем у нее, а волосы на моих бедрах и икрах жесткие и отчетливо различимые на фоне ее шелковистых ног. Мне кажется, что она целый час поглаживает дорожку волос от пупка к паху, и мне приходится сжать одеяло, чтобы не выгнуться дугой. Затем обводит ногтями с облупившимся золотым лаком ореолы моих сосков, и я вынужден стиснуть зубы и закрыть глаза, чтобы сдержаться и не схватить ее.
– Повернись, – говорит она, и я повинуюсь.
Она проводит руками по бедрам вниз, по напряженным мышцам икр, спускаясь к ступням, где обнаруживает доказательство того, что я действительно боюсь щекотки. Изучает изгиб моего позвоночника, широкий разворот плеч и то место на затылке, где мои волосы начинают завиваться, если слишком долго не стричься.