– Ты сказала, – осторожно произношу я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, – когда все это началось, ты сказала, что тебе не нужен Бог. Ты сказала, что не хочешь, чтобы он был рядом, и ты не хотела быть похожей на любого другого больного раком, который становится фанатично верующим перед лицом смерти. Ты сама произнесла эти слова. – Я понимаю, что сейчас обвиняю ее, в гневе сжимая в руке четки, но когда опускаю глаза вниз, кажется, что я держу четки в пламенной молитве. Шокирующее зрелище.
– Я передумала, – просто отвечает мама, как будто в этом нет ничего необычного, как будто у нее за спиной нет окна, выходящего на проклятый гараж, где моя сестра покончила с собой.
– Ты передумала, – повторяю я, не веря своим ушам. – Ты передумала?
В ее глазах загорается гнев – вспыльчивый ирландский характер, которым она наделила всех своих мальчиков.
– Шон, я имею на это право, – говорит она резким голосом. – Это я умираю. А не ты.
Я сжимаю четки еще крепче, потому что не могу огрызнуться в ответ, особенно после того, как она затронула тему рака.
– Но почему? – спрашиваю я, чувствуя себя так, будто меня предали. – Я думал, что мы в этом заодно. Я считал, что наши взгляды сходятся…
Она протягивает руку и кладет свою покрытую синяками ладонь поверх моей.
– Я все еще зла на Бога из-за того, что случилось с Лиззи. Но я поняла, что злиться на Него – это не то же самое, что желать, чтобы Он исчез из моей жизни.
– Бога нет, – шепчу я, вглядываясь в ее глаза. – Это все ненастоящее. Как это вообще может сейчас тебя утешить? Как ты можешь верить в выдумки?
Она качает головой.
– Это не… – вздыхает мама. – Это моя вина.
– Что? – спрашиваю я. Мое раздражение удвоилось от этого предательства и от мысли, что я заставляю ее чувствовать себя виноватой. Не хочу, чтобы она испытывала чувство вины, просто хочу, чтобы она объяснилась, рассказала, почему после стольких лет и после того, что Он сделал, она считает, что Бог заслуживает ее внимания.
– Твой гнев, твоя боль… После смерти Лиззи твой отец просто перестал говорить об этом и обо всем, что с этим связано. Так ему легче было пережить случившееся. Но я никогда не могла скрыть свои чувства, ни после ее смерти, ни после того, как Тайлер принес свои обеты… – Мама отводит от меня взгляд. – Иногда я боюсь, что ты пришел к своим убеждениям не потому, что искренне в них веришь, а потому, что был молод, испытывал боль и видел, что твоя семья тоже страдает. И ты закрыл свое сердце скорее из какой-то семейной преданности, чем из личных убеждений.
– Это неправда.
Она наклоняет голову, все еще глядя в пол.
– Может, и нет. Но причина, по которой меня это пугает, в том, что я никогда не попросила бы вас изменить ваши убеждения в соответствии с моими.
– Я знаю.
– Тогда, пожалуйста, не проси меня сделать то же самое для тебя, – шепчет она, поднимая на меня глаза, и слабо сжимает мою руку.
Что я могу на это ответить? Ничего.
Абсолютно ничего.
XVII
– Почему ты веришь в Бога? – спрашиваю я, садясь в машину, которая стоит у обочины возле приюта. Я забираю Зенни в конце ее смены, только что целовал ее до потери сознания, а теперь помогаю сесть на пассажирское сиденье.
Она со стуком кидает свой рюкзак на пол и поворачивается, чтобы пристегнуть ремень безопасности.
– Вижу, ты времени зря не теряешь, вызывая меня на спор. – Ее голос мягкий, может, слегка ироничный, но когда я смотрю на нее, мне сразу становится дерьмово. Она выглядит изможденной и пахнет дешевым томатным соусом и детской смесью. Ее тяжелый рюкзак явно забит учебниками, а под глазами темные круги, которые говорят, как долго я не давал ей вчера спать.
Мой член возмущается, но я решаю, что как только мы приедем домой, я сразу уложу ее в кровать.
– Это было эгоистично с моей стороны, – признаю я, заводя машину, и направляюсь в дом, расположенный через несколько кварталов, застроенных небоскребами. – У меня сегодня был странный разговор с мамой, и он не дает мне покоя. Но это не оправдание.
– Разговор был о Боге?
– Да. Я нашел на ее столе четки и просто… – Горло сжимается от поступающего гнева. Я чувствую себя родителем, который нашел пакетик с порошком в комнате подростка. – Как она могла? – взрываюсь я. – После того, что с нами случилось? После того, что произошло с ее единственной дочерью?
Какое-то время Зенни молчит, оставляя нас с отголосками моего эмоционального взрыва. Я стараюсь взять себя в руки, отмотать все назад, но не могу, не могу, не могу.
– А как, ты думаешь, она могла? – наконец спрашивает Зенни.