Мой отец встал с водительского сидения.
Ти крутилися рядом, чтобы продолжать снимать мое лицо.
Это было отражением машины, которая была отражением неба, которое было кусочком вселенной, содержащей бесконечное нечто.
Не было ничего неправильного в моем отце, кроме того, что его лицо было немного похожим на мое, и не было ничего неправильного в моей матери, кроме того, что на ней был надет раздельный костюм, и не было ничего неправильного в них обоих, смотрящих на меня, кроме того, что это ощущалось так, как будто грузовик въехал в мое сердце.
— С днем рождения! — закричала толпа людей позади меня.
Джереми стоял возле машины, опустив плечи и глядя на меня. Он был единственным здесь, кто знал, что это не было подарком.
Я посмотрел на своих родителей. Они — на меня. Они многозначительно уставились на меня.
Я позволил им думать, что был мертв.
Я не позвонил им, когда миру стало известно, что это не так.
Внешне они совсем не изменились, разве что стали более пыльными и старыми. Мой отец всегда выглядел хрупким; сейчас он выглядел так, как будто у него рак. Я узнал ветровку, что была на нем надета. Я знал эти мамины туфли. В них не было ничего неправильного, кроме размеренного постоянства их жизней, круговорота «бакалея-офис-суббота-кровать-белье-стирка-воскреснаяслужба-вторник-рататуй-ночь-четверг-церковь-ополаскивательдлярта-повторить».
В них не было ничего неправильного, кроме того, что три года назад я решил, что скорее умру, чем стану таким, как они.
Они были действительно милыми людьми.
Они пригнали сюда эту машину для меня.
Я не мог пошевелиться, потому что движение могло привести к эмоциональному воссоединению с ними.
Громким и выдающимся голосом Магдален произнесла:
— Это будет такое шоу!
Это значило, что я стоял здесь слишком долго, выражение моего лица было слишком открытым и кто знает, как долго я не был Коулом Сен-Клером перед камерами.
Да и все равно я не знал, что бы он сделал. Я понятия не имел, что бы сейчас сделал Коул Сен-Клер, стоя лицом к лицу с этими людьми. Одной из причин того, почему я создал его, было то, что он не мог сосуществовать с ними. Потому что он был противоположностью, всем, чем не были они. Он был альтернативой тому, чтобы всадить себе пулю в башку.
Это не было мучительным, эта трансформация, до тех пор, пока я не возвращался домой.
А теперь: это.
Мне не нужно было волноваться о сопливом воссоединении. Оба мои родителя робко взглянули на камеры.
И это наконец стало моим напоминанием. В конце-концов, это все еще было шоу. Если им нужен был настоящий я, то стоило сначала позвонить.
Я бросился вперед и схватил свою мать за локоть. Небольшую птичью косточку, покрытую кардиганом.
— Добро пожаловать на телевидение! Не стесняйтесь! Давай сделаем ту старую штуку между матерью и сыном, а?
Я раскрыл перед ней руки в широком объятии, ужасно сентиментальный жест в стиле Коула Сен-Клера, потом закружил ее прочь от меня в танцевальном движении, а затем направился к своему отцу. Когда я обошел машину в его направлении, он уставился на меня, как на атакующего медведя. Но я не обнял его. Я просто схватил его за руку. Я по-мужски пожал ему руку, пока он на меня смотрел, раскрыв рот. Затем я использовал свою вторую руку, чтобы проделать то дружеское рукопожатие, включающее в себя хлопок ладонями и удар кулаками в конце.
— Какое славное воссоединение, — сказал я им обоим и оставшимся глазеть тусовщикам. Я отпустил безвольную руку своего отца. — Ошеломляющая пунктуальность. Я, вообще-то, только что записал здесь шедевр. Думаю, вы оба согласитесь, что, услышав его на крышесносящей громкости, не останется ничего, кроме как двигать своими бедрами.
Я сделал небольшое танцевальное движение, чтобы продемонстрировать. Мой взгляд оторвался от Джереми — я не мог вынести то, что видел в его глазах — и продолжил блуждать.
— Я этого не ожидала, — сказала моя мать, издав смех-кашель.
Отец коснулся своего адамового яблока. Он был доктором Сен-Клером, в два раза пунктуальнее и в пять раз образованнее своего блудного сына, профессорская версия меня.
— Я думал, это будет ужин в каком-то милом месте…
Моим идеальным ужином было сидеть на капоте машины и есть хот-дог. Он же подразумевал сетевой стейк-хауз.
Я не мог это вынести.
— А вместо этого, — сказал я, — вы обнаружили себя на Лонг-Бич на одной из самых выдающихся вечеринок ночи.
Я потянулся за рукой Магдален и вложил ее в ладонь моего отца. Затем я слегла подтолкнул свою мать к Магдален с другой стороны. Я поместил ее руку в ладонь Магдален. Наполовину присев я, драматично и театрально, указал вглубь склада. Мои пальцы были широко раскрыты, создавая картинку.
— А сейчас, — пропел я, — видите эту страну чудес? В которой вы должны повеселиться? Это жизнь! Это Калифорния! Так живет другая половина! Идите! Идите! Камеры! Снимайте их предвкушение!
Мои родители уставились на склад в поисках блестящего будущего, которое я пообещал.
А затем, пока они стояли там, взяв за руки Магдален, я сел в мустанг. Он все еще был заведен. У них едва ли было время, чтобы повернуть головы.
Я вырвался с парковки, хлопнув при этом дверью. Все позади меня осталось в клубящейся пыли. Все это ушло: ночь, звезды и песня, в которую я вдохнул жизнь.
Глава 34
КОУЛ •
Я вел машину.
Часть меня хотела продолжать ехать. Другая часть меня хотела остановиться.
Я не знал, что было хуже.
В конце концов, я больше не мог сфокусироваться на дороге, так что просто вернулся в квартиру. Я немного переживал, что там окажутся камеры, но на подъездной дорожке было темно, как и во дворе.
Я взбежал по лестнице к своей квартире и открыл дверь. Мои пальцы начали замерзать. Все во мне дрожало.
Я без особых усилий возобновил в памяти лица моих родителей. Они наверняка считали, что я ненавидел их.
Я не ненавидел их. Я просто не хотел больше никогда их видеть. Это было не одним и тем же.
Мой телефон зажужжал, оповещая, что пришло сообщение. Стоя в небольшой темной гостиной, я просмотрел его.
Джереми: ?
Я хотел, чтобы это было сообщение от Изабел, но это было не оно.
Я должен был сказать ей правду. Я убежал от своего прошлого и где оно настигло меня?
Там же, где я начал.
Доверять тебе?
Я не знал, как сделать это с моими родителями и без Изабел.
Я не знал, зачем делать это с моими родителями и без Изабел.
Я чувствовал внимание скрытых камер на себе, так что пошел в ванную и закрыл за собой дверь. Я сжал руки в кулаки. Потом я расслабил их и защелкнул замок. Кто-то вынул разобранные скрытые камеры из раковины. Было трудно вспомнить, чтобы меня это волновало.
Со мной было что-то не так.
Человеческий организм не хочет нам навредить. Мы запрограммированы на то, чтобы чувствовать себя плохо при виде крови. Боль — тщательно организованный химический процес, который удерживает наше тело живым. Исследования показали, что люди с врожденной анальгезией — неспособностью чувствовать боль — откусывают кончики своих языков, царапают свои глаза и ломают кости. Мы — чудо обследований и балансов, которые помогают нам продолжить существование.
Человеческий организм не хочет нам навредить.
Со мной было что-то не так, потому что иногда мне было плевать. Со мной было что-то не так, потому что иногда я хотел этого.
Мы боимся смерти; мы боимся пустоты; мы изловчаемся, чтобы сберечь свой пульс.
Я был пустотой.
Чего ты боишься? Ничего.
Ты этого не сделаешь ты этого не сделаешь ты этого не сделаешь
Но мой взгляд уже метался по ванной в поисках выхода.
Доверять тебе?
Вероятно, мне не хотелось жить. Вот почему я плелся по этому пути. Биология сформировала меня, затем взглянула и поинтересовалась, о чем она, черт возьми думала, и выкинула в бак с отходами.