Таким образом я обнаружил, что девушка Джереми играла на укулеле в группе, образовавшейся на два года раньше, чем мы. Она стояла на пороге в кухню в лифчике и шортах. Наверняка, некоторые девушки были бы обеспокоены встречей с неожиданными гостями в таком виде, но все в ее позе указывало на то, что она не одна из них. В последний раз я видел ее, когда мы давали благотворительный концерт для сирот в Портленде.
— Привет, Стар[38], — пробормотал я.
Стар посмотрела на Джереми.
— Это ты его так?
Джереми прощупывал мой лоб пальцами.
— Не знаешь, у нас есть набор первой помощи?
Стар присоединилась к нему и склонилась надо мной. От нее пахло пачули[39], сахаром и мечтами. Я видел их с Джереми босые ноги. То, как они стояли: так комфортно, так беззаботно, — неожиданно заставило меня почувствовать себя дерьмово из-за всех моих жизненных выборов. Я хотел — я хотел — должно быть, я ударился головой сильнее, чем думал.
Я хотел Изабел, но она была слишком невероятным желанием.
Стар очень осторожно потрогала мои волосы.
— Возможно ему нужно в больницу, Джер.
Я закрыл глаза. Я бы скорее умер на этой столешнице.
— Ему нужно побыть в тишине, — сказал Джереми. — У нас был плохой день.
Они ушли от меня в другую комнату, и я слышал бормотание их голосов. В моей голове их голоса были как этот дом — обжитые, скромные и знакомые. Я слышал, что они много употребляли «он» и понял, что речь шла обо мне, но мне было плевать. Люди всегда говорили обо мне.
— Мне нужно в туалет, — сказал я Джереми, и они оба указали за угол.
В ванной я закрыл дверь, включил свет и вентилятор, облокотился о раковину и принялся раскачиваться туда-назад. Там не было зеркала, так что я продолжал видеть перед собой лица Энджи и Виктора и вспоминать все наши с Виктором разговоры о наркотиках, волках или суициде. Я вынул иголку из кармана штанов, распечатал покрутил ее под раковиной и воткнул кончик себе под кожу.
Я отсутствовал пять минут. Этого было недостаточно, чтобы успеть сделать что-то, разве что немного избавиться от дрожи и, возможно, слегка исцелить вмятину на моей голове. Я ничего не сломал, дверь все еще была закрыта, а Джереми не стучался по другую сторону, так что я, должно быть, не шумел.
Я оделся и смыл воду в унитазе, как будто воспользовался им, а затем вымыл руки.
Я почувствовал себя лучше. Или по-другому. Временный сброс настроек.
Снаружи Джереми задумчиво стоял на кухне. Он вздохнул, когда я вошел, а затем сказал:
— Она собирается принести Неоспорин[40] и корейские барбекю. Ты же все еще не вегетарианец, правильно? Да, не думаю.
Он дал мне стакан воды и пачку замороженного гороха, завернутую в чистое кухонное полотенце, чтобы приложить к голове, и мы прошлись по его дому, рассматривая отсутствие мебели и материальных благ, множество бамбуковых ковриков и комнатных растений. Скорее всего, он был бы невыносимым, если бы не очень удобный с виду диван, оранжевый бюст Бетховена и все эти старые деревянные колонки, которые он принес с собой в самом первом эпизоде.
— Мне здесь нравится, — сказал я ему, потому что то, как он разулся и гордо ходил по дому босиком натолкнуло меня на мысль, что ему понравится, если я это скажу.
— Мне тоже, — произнес он.
— Ты встречаешься со Стар, — сказал я.
— Да.
— Она стала горячей штучкой. Как долго это уже длится?
— Два года.
— Вау.
— Тебя долго не было, Коул.
Я бросил пакет бобовых в раковину и мы вернулись на улицу ждать Стар. Пока мы стояли у решетки, поросшей розами, он объяснил, что купил этот дом на последний гонорар от Наркотики, а сейчас он отдает деньги Стар, чтобы та оплачивала счета и разбиралась с налогами, и подрабатывает на концертах, когда она говорит, что им нужно больше денег, чтобы оставаться на уровне.
— Она забирает все твои деньги? — спросил я. Над моей головой кружила колибри.
Он посмотрел на меня.
— Я отдаю их ей.
В сущности, вот, что происходило: я пропал на почти два года, а когда вернулся, Джереми вырос, обзавелся домом и стал счастливым — нет, он всегда был счастливым, сейчас он просто был счастлив с кем-то — а я вместо этого вернулся и стал тем, кем всегда был.
Мое лицо или, может, сердце дрогнуло. Я так устал от одиночества, но я всегда был одинок, даже если рядом были люди. И я устал от толпы, но я всегда был в ее окружении, даже наедине с собой. Всегда только и разговоров о том, как все хотят быть чертовски особенными. Я так устал быть единственным в своем роде.
— Не думаю, что смогу это сделать, — сказал я.
Джереми не спросил, что именно. Он просто провел по краю пыльного старого мустанга, тонущего в вечернем солнце. Колибри, которую я видел ранее, кружила снова. Она задержалась возле роз, но это было не то, что она искала.
— Я не думаю, что смогу снова отправиться в тур. Не думаю, что смогу принять это.
Он не ответил сразу же. Он взобрался на капот старого мустанга и уселся по-турецки. Ступни его босых ног были очень грязными. Он щелкнул своим браслетом с коноплей.
— Мы ведь не о туре говорим, так?
— О чем еще мне говорить?
Он сказал:
— Ты не можешь отправиться в тур? Или быть собой?
Я посмотрел на траву в конце крохотного, выжженного солнцем дворика. На гравии и земле были следы шин. Стар забрала пикап вместе с моим телефоном внутри него. Или, может быть, не забрала. Может, Джереми дал ей ключи.
— Коул, я думаю, мы должны поговорить об этом.
— Ты не хочешь знать, Джереми. Действительно не хочешь.
— Вообще-то, думаю, я уже знаю.
Я уставился на темную улицу. Далеко-далеко вниз по улице маленький мальчик катался на выцветшем голубом велосипеде. Каким безопасным местом казался этот район. Каким-то образом он был более калифорнийским, чем остальная часть Л.А… Более естественным. Как будто сухая штукатурка, выцветшие деревянные домики и покрыты пылью машины были медленно принесены сюда из-за сухого горизонта поколениями землетрясений. Не то чтобы он нравился мне больше остальной части Лос-Анджелеса. Просто создавалось впечатление, будто потребовалось меньше работы, чтобы он выглядел именно так. Он походил на место, в котором трудно понять, у тебя выходной или ты постарел. Он походил на место, в котором ночью темно.
Джереми сказал:
— Знаешь, что в этом плохого? То, что ты делаешь это в одиночестве. То, что ты закрываешься в ванной. Дело не в том, что ты делаешь. А в том, что держишь это в секрете. Это единственное, что ты делаешь, когда расстроен.
Я не двигался. Просто продолжал пялиться на маленького мальчика, нарезавшего неровные круги на краю его короткой дороги. Я чувствовал, будто мир смял меня, словно бумагу. Даже если бы я смог выбраться, лист уже не расправить — он всегда будет помятым.
— Есть и другие способы быть несчастным, Коул. Есть способы получше, чем справляться с этим просто отключив свой мозг.
Мой голос был жестче, чем я ожидал.
— Я пытался.
— Нет, ты был счастлив. До сих пор тебе не нужно было пытаться.
Я не ответил. Не было смысла спорить. Он знал меня так же хорошо, как и я сам. Он играл на басу мои мысли три альбома.
— Виктор мертв, — сказал я.
— Я знаю. Догадался.
— Это моя вина. Целиком. Я втянул его в это.
— Виктор сам втянул себя в это, — сказал Джереми. — Мы все были парнишками из Нью-Йорка. Я не последовал за тобой ни в какую кроличью нору. Виктор бы пошел и без тебя.
Я не верил этому. Я умел убеждать.
— Как ты это делаешь? — спросил я.
— Я просто живу, Коул. Я не отключаю свои мысли. Я справляюсь с херней, когда она случается, и это проходит. Если ты не будешь думать об этом, оно останется навсегда.
Я закрыл глаза. Я все еще слышал, как маленький мальчик катается на своем велосипеде вниз по улице. Это заставило меня подумать о парне на крыше, который разбил свой самолет, потому что суть была не в посадке, а в самом полете.
— Я всегда думал, что ты будешь тем, кто умрет, — сказал Джереми. — Я продолжал думать, что однажды мне позвонят, когда я буду спать. Или я зайду к тебе в комнату перед концертом и будет уже слишком поздно. Или же…