— Ты ей сказал? — продолжает она.
Я сжимаю челюсть, отказываясь отвечать на этот вопрос.
— Она все равно узнает, Син. Рано или поздно. Я не против, если ты пока поиграешь с ней, но придет время, когда тебе придется ее отпустить.
Глядя на свою дверь, я прикидываю варианты. Пока что я должен утихомирить Линка. Проводя рукой по волосам, я говорю:
— Я позвоню тебе.
Затем поворачиваюсь к ней спиной, но она хватает меня за руку и резко останавливает.
— Обещаешь? — она опускает взгляд на мои джинсы и медленно поднимает вверх, затем встречается со мной взглядом и прижимается ко мне всем телом.
Я обхватываю пальцами ее плечи, впиваясь в кожу, и она хнычет, ее колени подгибаются, но я удерживаю ее в вертикальном положении.
— Я сказал, что позвоню тебе. А теперь будь хорошей маленькой сучкой и беги, пока ты мне не понадобишься.
Отпихнув ее, я поворачиваюсь и вхожу в свою спальню, но вижу, что она пуста.
— Элли? — кричу я, но ничего не слышу.
В ванной тоже пусто.
— Блядь.
Я спешу через дом, удивляясь, как Элли прошмыгнула мимо меня, и, выйдя через парадную дверь, вижу, как она садится в машину моей сестры.
— Элли! — рявкаю я, но она игнорирует меня, падая на пассажирское сиденье прежде, а Кира трогается с места. — Черт побери!
ЭЛЛИНГТОН
ТРИНАДЦАТЬ ЛЕТ
Я иду по коридору, прижав дневник к груди. Я вижу, что дверь открыта, и вхожу в комнату.
— Элли, — Джеймс смотрит на меня из-за своего стола. — Проходи. Присаживайся.
Я сажусь на черный кожаный диван, и отчим мягко мне улыбается.
— Что ты сегодня узнала?
На прошлой неделе Джеймс узнал, что я подслушиваю сеансы моей матери. Он сказал, что обещает не доносить на меня, но для того, чтобы он сохранил мой секрет, я должна была делать заметки и делиться ими с ним.
— Возрастная игра11, — тихо говорю я.
— О, — взволнованно говорит Джеймс и, встав, обходит стол, чтобы быть ближе ко мне.
Он садится на диван.
— Продолжай.
— Мистеру Роббинсу нравится быть папой своей жены.
— Как это?
Сглотнув, я возвращаю взгляд на страницу.
— Ему нравится, когда она притворяется его малышкой, а она называет его папочкой.
— Так же, как я прошу тебя называть меня папочкой? — спрашивает он, и я киваю. — Видишь, Элли, это нормально — называть меня папочкой, когда мы одни. Мы не единственные, кто так делает.
Я нервно прикусываю нижнюю губу, и он хмурится.
— Что такое?
— Он заставляет ее носить подгузник. Я не хочу его надевать.
Одарив меня ласковой улыбкой, он усмехается.
— Никаких подгузников. А как насчет пустышки? — Джеймс протягивает руку и нежно проводит большим пальцем по моим губам, от этого прикосновения мое дыхание учащается. — Ты выглядела бы так мило с чем-то во рту, Элли.
Я отстраняюсь, и он опускает руку на колени. Я смотрю на свои руки и пытаюсь успокоить бешено колотящееся сердце.
— Наверное… — шепчу я, пожимая плечами.
— Это моя хорошая девочка, — говорит он, нежно заправляя мои волосы за ухо, и я поднимаю глаза, чтобы посмотреть на него. Мне нравится, как это звучит, и, судя по его улыбке, ему тоже. — А что, если я скажу, что у меня уже есть одна для тебя?
Встав, он подходит к своему столу и открывает ящик. Джеймс достает черную коробку и возвращается, чтобы сесть рядом со мной. Протянув ее, он говорит:
— Давай, открывай.
Я открываю крышку и вижу черную соску. На ней розовыми буквами написано «Папочкина дочка». Я видела такие раньше. У маминой подруги родился ребенок, и она везде носит с собой пять пустышек для своего сына.
— Она выглядит по-другому, — тихо говорю я.
Джеймс ставит коробку рядом с собой на диван и вынимает соску.
— Так и есть.
Взяв в руки соску, он кладет ее передо мной.
— Это называется соска с кожаным ремнем.
Я ерзаю на месте, и он замечает это.
— Нет ничего плохого в том, чтобы нервничать, Элли. Если тебе не нравится, я уберу ее.
Я провожу вспотевшими руками по джинсам.
— А что с ней делать? — спрашиваю я, желая знать. Мистер Роббинс сказал, что его жена обожает свою. Что она постоянно сосет. И как сильно он возбуждается, наблюдая за ней.