В общем, к вечеру мы с той Татьяной Васильевной пересеклись раз пятьдесят. И про то покалякали, и про другое. А перед вечерним сеансом уговорились, что после кинофильма заглянет она ко мне, так как хочет выяснить одну существенную деталь, о которой ей бы не хотелось сейчас распространяться.
Вот как!
Я весь вечер, как на иголках. Однако в буфет сбегал, ликеру по совету буфетчика и конфет хороших купил. Видишь, как время переменилось, раньше на пиве в буфетах больше бабы стояли. Редко когда мужик, инвалид разве какой. А теперь сплошь одни мужики торгуют.
Ну, отвлекся я. Приготовился, значит. Как бы это лучше сказать? К приему. Сам себя успокаиваю, мол, не со зла такое делаю, а только ради христианской заповеди. Хочу ближнему помочь, как могу. Получится чего там с душой или организмом, все по большому неотразимому чувству, за которое и Бог простит. Сомненьице-то, конечно, берет. Но я его гоню прочь. И сомневаться нечего. Все правильно делаю, так как и женщине, приятно, и мне на старости лет прямо счастье, да и только. Это с одной стороны. А с другой, хочется все-таки выведать, на кой я Татьяне понадобился?
Вот кино кончилось. Трогательное такое кино. Тоже про любовь. И, стало быть, бабы немного поревели. Татьяна тоже, смотрю, с мокрыми глазами. Я ж ее успокаивать. Так до моей комнаты и дошли.
То да се. Она и говорит:
– Вы, может, и не знаете, или забыли, но я дочка тетки Марьи. А Васильевна по отчиму, который мне заместо отца был. Но хочу узнать, как же мой настоящий отец жил? Каков он был молодец? Отчего скончался так скоропостижно? В одночасье, как мама сказывала. Из всех, кто папу моего родного ближе всех знал и помнит, только вы и остались. Парамон Перфильич мне об этом сам сказывал, когда я его на погосте проведовать ходила.
Я ж на нее глаза луплю. Вот вам и нате с бубенцами! Чо он тогда ей сказать мог, когда ей толи годик, толи полтора?
– Да!– убедительно так говорит, – Вот такая у него сильная аура была, что и после смерти его бренного тела, сколько лет еще в заброшенном склепе на Микитинском кладбище присутствовала. Придешь, бывало. Встанешь у памятничка. Памятничек-то у него так на правую сторону от входных ворот и притулился. Так вот замрешь, прислушаешься. А кругом тихо, тихо. И комарик не пискнет. Присмотришься, свет белый с неба на тебя течет, переливается. Благодать стоит. И запах такой… Душа-то вся встрепенется. Почувствует приближение. Глядишь на березовые листики, а они так по одному тропкой зашевелятся один за другим. И вздохнет кто-то за плечом. Вот тут и разговаривай. Чего я только у родного папы не спрашивала. А он все посмеивается да посмеивается. Знать, веселый был человек?
Огорошила она меня крепко. Но опять же все в русло и вошло. Не я умом тронулся, когда с Парамоном Перфильичем балясы точил. А это его аура такая сильная. Делать нечего, стал я Татьяне рассказывать, как и что. Про ордена, про боевитость, про его счастье мужское, конечно, все со слов рассказал. А вот как закончил Парамон Перфильич земной путь, я сам знал. Вот все Татьяне-то и выложил.
– Случилось в пятьдесят третьем году нам большой компанией в трактористы пойти, – говорю ей и объясняю, что в то время из деревни в трактористы убежать для многих большим счастьем было. Она-то еще в пеленки дула, ничего такого и не знает. Так как при ее семнадцатилетии жизнь уж совсем другая была. Замечательная была жизнь. Я ей все это растолковываю, рассказываю. – Вот и справляли мы все парни в деревне праздник. И семнадцать лет отмечали, и то, что мы теперь не абы кто, а советский рабочий класс. Нас из деревни хотели забрать в город, чтобы мы трактористами на комбинате работали. Вот по такому случаю выкатили у нас флягу браги, закуски всякой поставили. И разрешили нам промочить нутро до песен или танцев. Всяк молодой по ковшу. Парамону-то Перфильичу поменьше, а он настаивает, подавайте, как всем, потому что вы еще кто, а он вроде молодой отец. Быстро фляга исчезла. Распробовали. Молодежь, кто куда разошлись. Одни в Озерки пошли в клуб, другие в Шапки, в карты играть у Матренихи. А мне идти отец не велел. Говорит: «Посиди с нами, побалакай. А чтобы не скучно было, мы и тебе, и себе из бабушкиной грелки крепкого напитку плеснем». И наливают себе по стакану денатурату. А мне только треть, потому что гадость это окаянная. Но не отрава. Грелки с денатуратом привозили из Москвы знающие люди, говорили, что получают такой продукт из первых рук на парфюмерной фабрике. В общем, уговорили старики всю грелку. Я сам не помню, что со мной было. Поэтому про все только с материных слов знаю. Мать сказывала, что проснулся на утро Парамон Перфильич на базу. С одного боку коровой помаранный, а с другого весь заеденый муравьями. Горе мужчине так опростоволоситься. С горя он сел около заборчика и скрутил козью ножку. Ему бы воды, перед тем как закуривать, попить. А он сразу прикурил и пыхнул от души. Потянул в себя сильно дым самосадный. И, видимо, огоньку прихватил. А внутри-то его от испарения денатуратные газы скопились. Ну, как в печи от угля бывает, или как в шахте. И уж тут малой искорки было достаточно. Хлопнул в нем газ синим пламенем. И вмиг сгорел Парамон Перфильич изнутря. Мать говорила, враз сделался он черен, как головешка. Испустил дух.