Я сжимаю ее бедра с силой, причиняющей боль, слегка приподнимая ее, чтобы изменить угол наклона. Мои толчки становятся яростными, каркас кровати протестующе скрипит под нами. Серебряный крестик, свисающий с моей шеи, раскачивается между нами, время от времени задевая ее грудь, отмечая ее своим прохладным прикосновением.
— Ты моя, — рычу я, слова вырываются откуда-то из глубины и первобытности внутри меня. — Скажи это.
— Я твоя, — выдыхает она, не сводя с меня глаз. — Телом и душой. Навсегда.
Я протягиваю руку между нами, мой большой палец находит ее набухший клитор, обводя его в такт моим толчкам. Ее внутренние стенки сжимаются вокруг меня, втягивая меня глубже. Удовольствие мучительное, граничащее с болью — подходящее наказание за мой проступок.
— И я твой, — признаюсь я, мой ритм сбивается, когда я чувствую, как нарастает освобождение. — Боже, помоги мне, я принадлежу тебе больше, чем когда-либо принадлежал Ему.
Ее захлестывает второй оргазм, ее тело сотрясается в конвульсиях вокруг меня, доя меня ритмичными импульсами. Вид ее — запрокинутой головы, обнаженного горла, приоткрытых в экстазе губ толкает меня через край. Я толкаюсь еще раз, полностью погружаясь в нее, изливаясь внутрь, мое зрение расплывается по краям, хриплый крик вырывается из моего горла.
На мгновение время останавливается. Мы остаемся соединенными, тяжело дышащие, скользкие от пота тела прижаты друг к другу, моя церковная рубашка теперь влажная и прилипает к коже. Свечи сгорели тише, отбрасывая более длинные тени на стены моей скромной комнаты.
Я падаю рядом с ней, прижимая ее к своей груди. Ее сердцебиение гремит рядом с моим, постепенно замедляясь по мере того, как наше дыхание выравнивается. Снаружи снова звонят церковные колокола, отмечая течение времени в мире, который кажется далеким и нереальным по сравнению со вселенной, заключенной в этих четырех стенах.
— Что теперь будет? — Шепчет Катерина, ее пальцы рисуют узоры на моей груди.
Я прижимаюсь губами к ее лбу, ощущая вкус соли и чего-то, присущего только ей. — Я не знаю, — признаюсь я, тяжесть реальности начинает снова ложиться на мои плечи. — Но я не могу вернуться к тому, кем я был до тебя.
Она приподнимается на локте, глядя на меня сверху вниз своими карими глазами, которые видят сквозь любую защиту, которую я построил. — Ты жалеешь об этом?
Я протягиваю руку, чтобы коснуться ее лица, запоминая контуры кончиками пальцев. — Единственное, о чем я сожалею, — это о том, что я так долго ждал, чтобы узнать, что значит по-настоящему поклоняться.
Впоследствии, когда наше дыхание замедляется и реальность начинает возвращаться, я знаю, что из этой пропасти нет возврата. Мы прыгнули, и теперь мы должны научиться летать.
— Мы не можем здесь оставаться, — говорю я, прижимаясь губами к ее лбу. — Твой отец...
— Убьет тебя, — заканчивает она, и грубая правда повисает между нами.
Я тянусь за телефоном, набирая единственный номер, которому могу доверять. Лука отвечает после первого же гудка, как будто он ждал моего звонка.
— Пора, — просто говорю я.
Час спустя Лука стоит в моей комнате, из-за его внушительной фигуры комната кажется меньше. Он протягивает мне толстый конверт с наличными и связку ключей.
— Домик в горах, — объясняет он. — Удаленный. Снабжен всем необходимым. Машина невзрачная, припаркована в двух кварталах отсюда. — Он делает паузу, пристально глядя на меня своими проницательными зелеными глазами. — Ты понимаешь, что делаешь, Нико? Ты поджигаешь фитиль, который невозможно потушить.
— Я знаю, — отвечаю я, засовывая конверт во внутренний карман куртки.
Лука вздыхает, сжимая мое плечо. — Я помогу, чем смогу. Но будь осторожен, мой друг. Любовь делает мужчин слепыми, а ты не можешь позволить себе слепоту сейчас.
Мы проезжаем небольшое расстояние до квартиры Катерины, паркуясь на безопасном расстоянии. Она проскальзывает внутрь, пока я жду у ее входной двери, сердце у меня подпрыгивает к горлу, когда я представляю, как люди ее отца обнаруживают нас. Когда она возвращается, у нее с собой только небольшой рюкзак и сумка.
— Все, что я не могла оставить позади, — объясняет она, ее глаза блестят от страха и восторга. — Письма от моей матери. Несколько фотографий. Одежда, туалетные принадлежности и книга, которую ты мне дал.
— Ты уверена, что сможешь оставить свою семью? — Спрашиваю я.
— Я всю свою жизнь прожила в позолоченной клетке, — говорит она. — Была дочерью своего отца, и только. Это первый раз, когда я выбираю свой собственный путь.