Глава 1. Святая и грешник
Вечер опускался на город, как шелковая черная вуаль, вкрадчиво и без пощады. Улицы, прогретые дневным солнцем, источали аромат тёплого камня, старого вина и дыма от сандалового ладана, просачивающегося из открытых дверей базилики Сан-Джованни. Внутри царила тишина — такая глубокая, будто сам Бог устал говорить.
Бьянка стояла у мраморного порога, задержав дыхание. В руках — потёртый кожаный молитвенник. Дар отца, с его инициалами на форзаце. Пальцы чуть подрагивали, когда она проводила ими по тиснённой обложке, как по лицу родного человека. Лицо, которого уже давно не видела.
Платье — скромное, почти монашеское: серое, с длинными рукавами. Волосы — светлые, убраны в низкий пучок. Она выглядела не как обычная девушка, вышедшая из храма, а как привидение прежней эпохи — слишком тихая, слишком светлая для этого города.
Она свернула с главной улицы, будто не специально. Переулок вёл к станции метро, мимо заброшенного дома, который она знала — но сегодня, в этом свете, он казался другим. Более тесным. Более тёмным.
Шаг. Ещё один.
Гулкая тишина, нарушаемая только её каблуками.
И вдруг — чьё-то дыхание за спиной.
Рука вылетела из тени, вцепилась в её плечо. Она вскрикнула — молитвенник упал на землю, раскрывшись.
— Тихо, куколка, — прошипел один из них, второй уже прижал её к кирпичной стене. — Быстро и без шума. Мы знаем, кто ты.
— Я не… — голос сорвался. — Вы ошиблись! Я просто…
— Информаторша, — с презрением сказал один. — Святая-девственница, да? А на самом деле шпионка, сука.
Нож блеснул в полумраке. Она замерла.
Молча.
Бог не слышал её сейчас.
Именно в этот момент что-то изменилось в воздухе. Как будто само пространство сжалось. Тень у конца переулка сгустилась и ожила.
Он появился без звука.
Высокий. В чёрном. Лицо — холодное, как гранит. Тёмные волосы, зачёсанные назад, отливали синевой под фонарём. Глаза… Бьянка никогда прежде не видела таких глаз. Они были цвета ночного дождя — стальные, лишённые всякого света. Никакой эмоции. Ни страха. Ни гнева. Только пустота.
Он не сказал ни слова.
Просто подошёл.
Первый мужчина даже не успел обернуться. Лезвие блеснуло — и его тело рухнуло, как мешок с цементом. Второй отступил, завопил, но было поздно — рука в перчатке схватила его за горло, и через секунду его лицо встретилось со стеной с таким хрустом, что Бьянка зажмурилась.
Кровь. Она почувствовала её запах раньше, чем увидела.
Тишина вернулась.
Она стояла, прижавшись к кирпичу, и дрожала. Её пальцы всё ещё сжимали воздух — там, где был молитвенник. Но он лежал на мостовой, в крови.
Мужчина подошёл ближе.
Сердце забилось в горле, как загнанная птица.
Он посмотрел на неё. Не с любопытством. Не с жалостью. Сравнимо с тем, как палач смотрит на жертву — оценивающе, решительно.
Она открыла рот, чтобы сказать «спасибо», «помогите», «кто вы» — но он заговорил первым.
— Встать.
Голос был хриплый, с лёгким сицилийским акцентом. Бьянка не сразу поняла, что приказ был адресован ей.
— Что?.. — Она попятилась. — Вы… вы их убили…
— Они пришли за тобой. А теперь ты идёшь со мной.
— Нет… Я не… — она качнула головой. — Я не знаю вас. Я должна позвонить в полицию.
Он посмотрел на неё так, что у неё пересохло во рту.
— Не нужно никому звонить. Поверь, там, где ты побываешь, полиция не имеет власти.
Он шагнул вперёд. Она сделала шаг назад. Он снова подошёл — и теперь разрыв между ними сократился до вдоха.
— Кто вы?
Он поднял руку. Мягко, почти бережно провёл пальцем по её щеке — там, где осталась капля крови от чужой руки.
— Я тот, кто оставляет после себя грех. — Его губы тронула тень улыбки. — А ты теперь моя проблема.
Она хотела бежать. Закричать. Но тело будто застыло. Страх переплавился в оцепенение. Он взял её за запястье, не сильно, но властно. Как будто она не человек, а вещь, которую можно унести.
— Нет! — Она дёрнулась. — Прошу, не надо! Я никому не делала зла!
Он наклонился к самому её уху.
— Именно поэтому ты и оказалась не там, где нужно.
Он поднял молитвенник с земли. Глянул на обложку, потом — на неё.
— Молись, Бьянка.
— Откуда вы знаете моё имя?
Он усмехнулся, повернулся — и потянул её за собой в ночь.
Рим, казалось, закрыл за ними двери. Улицы снова стали безмолвными. Лишь на мостовой осталась книга, в крови. Святая реликвия, теперь осквернённая.
А в небе ни одной звезды.
Глава 2. Плен