— Боишься?
— Уже нет.
— Почему?
— Потому что страх иссяк. Осталось… только непонимание.
Он выдохнул, как будто улыбнулся.
— Это опасно. Когда ты больше не боишься — ты становишься интересной.
Она повернулась к нему.
— Вы хотите меня?
Он встретился с ней взглядом. Тем самым — серым, как пепел. Как лёд, в котором горит огонь.
— Я хочу сломать тебя, — медленно сказал он. — Но не сегодня.
Она вздрогнула.
Он говорил это не с жестокостью, не с удовольствием, а как констатацию факта. Как будто её судьба уже записана, и он просто читает строки.
— Почему не сегодня? — прошептала она.
— Потому что ты ещё не решила, хочешь ли, чтобы я это сделал.
Она поднялась, села, закутавшись в одеяло. Сердце билось в горле.
— Вы… вы не нормальный.
Он не ответил.
— Вы играете в Бога.
— Нет. Я — не Бог. Я — воля. Я делаю то, что другие боятся. И поэтому я живу.
— А я?
— Ты — моя тишина.
— Что?
Он провёл пальцами по краю кровати, будто играя на струне.
— Когда ты рядом, всё вокруг затихает. Голоса. Команды. Приказы. Даже смерть ждёт. Потому что ты — живое напоминание, что я ещё не стал совсем зверем.
Она смотрела на него — и не знала, что страшнее: слова или то, как он их произносит.
— Тогда отпустите меня.
Он покачал головой.
— Не могу.
— Почему?
— Потому что ты тоже уже не та, что раньше. А я отвечаю за то, что начал.
Тишина снова легла между ними. Но не пустая. Наполненная чем-то, что пульсировало, как ток в венах.
— В детстве, — сказала она вдруг, — я часто пряталась в храме. Между колоннами. Отец думал, что я читаю. А я просто… слушала. Молчание. Оно было безопасным. В нём не было боли.
— И что ты слышала в этом молчании?
— Себя.
Он подался ближе. Его рука легла на кровать — рядом, не касаясь.
— А теперь?
Она сглотнула.
— Теперь я слышу вас.
Он молчал. Долго. Потом встал.
— Спи, Бьянка. Завтра всё изменится.
— Почему?
Он посмотрел на неё через плечо. В глазах — что-то чужое. Как будто в нём уже жила чужая жизнь. Или чужая смерть.
— Потому что ты выжила. А это значит, что мы уже вместе.
Он ушёл, не закрыв дверь.
И она осталась — среди теней, с сердцем, которое билось так сильно, что заглушало молитвы. Но она не молилась. Она слушала себя. И этот ритм внутри, похожий на шаги, на приближение чего-то, от чего невозможно убежать.
Глава 9. Танец
Ночь на вилле была похожа на иллюзию: вино лилось в бокалы, смех раздавался в коридорах, музыка вибрировала в стенах, а свет люстр отражался в полированных боках винных бутылок, как будто этот дом не знал боли, крови и крика. Но Бьянка знала — знал. Ещё как. Она чувствовала, как за шелестом платьев и приглушённым смехом стоит нечто тёмное, вязкое, будто сами тени наблюдают из углов, будто в каждом бокале может быть яд, а за каждой улыбкой — приказ убивать.
Её подготовили заранее. Горничная — сухая, сдержанная женщина по имени Роза — без слов вручила ей тёмно-синее платье, открывающее плечи. Ткань струилась, как вода. Оно было красивым, но слишком откровенным, как для девушки, которая ещё вчера молилась на коленях в темноте. Но споров не принималось. Не было «можно я надену что-то другое?» — был только безмолвный взгляд и немой приказ. Лука хотел видеть её именно в этом.
Когда она вошла в зал, наполненный мужчинами с кольцами на пальцах и глазами, в которых не было ни стыда, ни вины, воздух сразу стал другим — будто уплотнился. Её кожа покрылась мурашками, хотя в помещении было тепло. Она чувствовала на себе взгляды. Не просто любопытные. Хищные.
Лука стоял у бара. Он пил вино, разговаривая с кем-то — высоким мужчиной с серьгой в ухе. На нём был тёмный костюм безупречного кроя, рубашка расстёгнута на два верхних пуговицы. Он не смотрел на неё, когда она вошла. Не жестом, не взглядом он не дал понять, что это — она, его гостья, его пленный, его… что?
Но она чувствовала: он знал. Он ощущал её, как кошка ощущает мышь, не оборачиваясь. Потому что не нужно — хватит инстинкта.
Бьянка стояла у колонны, бокал в руке, не притрагиваясь к вину. Вокруг смеялись, болтали на итальянском, переходили на английский. Красивая женщина в алом танцевала босиком, уносясь в музыку, как в транс. Мужчины смотрели на неё с голодом, но никто не трогал. Она, казалось, принадлежала этой ночи.
И вдруг рядом оказался он.
Не Лука.
Другой.