Мужчина в белоснежной рубашке, с тёмными глазами, которые скользнули по её фигуре слишком явно, слишком задерживаясь. Он был пьян, но не настолько, чтобы не понимать, что делает.
— Ты — его женщина? — спросил он на итальянском с тягучей интонацией.
Бьянка не ответила.
Он сделал шаг ближе.
— Тебя зовут Бьянка, да? Красивое имя. Чистое.
Он взял её за руку. Нежно. Почти вежливо. Почти.
— Потанцуешь?
Она попыталась отстраниться.
— Нет.
— Только один танец. Или ты боишься?
Он усмехнулся. Его пальцы стали крепче. Он потянул, и она сделала шаг, больше чтобы не упасть, чем чтобы согласиться. Музыка изменилась — что-то медленное, с глубоким ритмом, скользящее по воздуху, как шелк.
Он прижал её к себе. Слишком плотно.
— Отпустите, — прошептала она.
— Расслабься, — выдохнул он ей в ухо. — Лука ведь даже не смотрит. Ты уверена, что он тебя вообще замечает?
Это был удар.
Потому что он был прав. Лука действительно не оборачивался. Всё ещё разговаривал, пил, смеялся. Он знал, что происходит. Он слышал. Но не вмешивался.
Он ждал.
Бьянка сжалась. Плечи напряглись. Сердце застучало в горле. Она попыталась шагнуть в сторону, но мужчина перехватил её сильнее, его ладонь скользнула вдоль её спины, ниже, слишком низко.
— Прекратите! — Она выдохнула это громче.
Но он только усмехнулся.
— Никто не скажет ничего, если ты сама не скажешь. А ты не скажешь. Ты ведь не из этого мира. Не умеешь.
— А ты не умеешь понимать слово «нет».
— Слишком красива, чтобы быть такой холодной. Может, Лука держит тебя взаперти, потому что боится, что кто-то другой… —
— Убери от неё руки.
Голос прозвучал за спиной. Тихо. Ровно. Но в нём была сталь. Ледяная. Режущая.
Мужчина вздрогнул, но не сразу отпустил.
— Лука, я всего лишь…
И получил удар.
Сухой, мощный, в лицо. Кулак Луки вошёл в челюсть, как молот в лёд. Мужчина отлетел в сторону, с хрустом ударившись о стул. Затихла музыка. Люди замерли. Кого-то это удивило, кого-то — развлекло. Но никто не вмешался. В этом мире не вмешиваются. Только смотрят.
Лука подошёл к ней. Лицо — спокойное. Но глаза… Глаза были полны чего-то огненного.
Он взял её за запястье. Осторожно, но твёрдо. Притянул к себе.
И прошептал, почти ласково, почти интимно — так, чтобы слышала только она:
— Никто не трогает то, что принадлежит мне.
Сердце её забилось, как в клетке. В груди тесно. Он прижимал её к себе — одной рукой на спине, другой сжимая пальцы.
Она смотрела в его глаза — и не видела там прощения. Только обладание.
Он повёл её на танец.
Прямо сейчас. Прямо среди гостей. В ту же мелодию, что вернулась — будто оркестр ждал его приказа.
И они танцевали. Он вёл. Она — следовала.
Словно всё, что было до этого, — побег, кровь, слёзы, мольбы — растворилось. Осталось только это: его рука на её талии, её ладонь в его руке, дыхание общее, шаги одинаковые, тела в унисон.
И в этот миг она поняла, что больше не знает, где заканчивается страх и начинается зависимость.
Глава 10. Перелом
Дом спал. Но у таких мест — свои законы сна. Они не дышат размеренно, не отдыхают. Здесь ночи — как наэлектризованное ожидание. Тени будто слушают, досматривают, дожидаются. Даже тишина здесь не молчит — она шепчет.
Бьянка не спала. После танца, после той сцены, когда Лука вбил кулаком в лицо другого мужчину, после его «Никто не трогает то, что принадлежит мне» — она не могла замкнуть даже один цикл сна. В голове крутился не сам момент, а выражение его глаз. Не злоба, не ревность, даже не власть… А уверенность. Тихая, ядовитая, проникающая под кожу. Он действительно верил в это. Что она — его.
И, что страшнее, часть её начинала в это верить тоже.
Она брела по коридорам виллы босиком, в ночной сорочке и тонком халате, будто во сне. Мимо антикварных шкафов, вазы с золотыми трещинами, старинных картин. Всё это казалось ей театральными декорациями, за которыми кто-то спрятал правду.
Сквозняк приоткрыл дверь в одну из комнат, где раньше ей запрещали появляться. Она не знала, почему именно остановилась у неё. Может, потому что внутри пахло им. Не одеколоном и табаком, как обычно, а чем-то более интимным: пыльной бумагой, кожей, кофе, сгоревшими мыслями.
На столе лежал блокнот. Потрёпанный, с кожаной обложкой, в которой со временем отпечатались пальцы. Как будто кто-то держал его слишком долго, слишком часто, слишком сильно.
Она не собиралась читать. Клялась себе. Но пальцы сами раскрыли страницу.