Дверь распахнулась, и он вошёл, как шторм в храм. Хлопнула дверная ручка. В комнате стало тесно. Воздух сменил плотность. Пространство наполнилось им, его запахом, его тяжёлым, сдержанным гневом.
Она не обернулась. Смотрела в окно.
— Значит, так? — Его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение, как в струне, натянутой до предела. — Молитвы не спасли. Бегство не спасло. Теперь ты решила просто угаснуть?
Она молчала.
— Протест? — Он сделал шаг ближе. — Или манипуляция?
Молчание.
Он подошёл. Взял со стола тарелку. Густой томатный суп. Тёплый хлеб. Всё пахло Италией. Домом. Жизнью.
Он сел напротив.
— Ешь.
Она качнула головой.
Лука взял ложку. Наполнил её. Протянул к её губам.
Бьянка не открыла рот.
— Не играй в жертву, Бьянка. Ты — не мученица. И я — не спаситель. Открой рот.
Тишина.
— Я не дам тебе умереть, слышишь?
Ложка осталась в воздухе.
— Ты умрёшь —и я похороню тебя в освященной земле, — прошептал он, и голос стал ледяным. — Будешь лежать там, где так мечтала оказаться. В тишине. Среди икон. Среди покоя. Навсегда.
Он говорил это не с угрозой. Не со злобой. А с чем-то другим. Холодным, почти религиозным фатализмом.
Она дрогнула. Лишь кончиками пальцев. Он увидел.
Он протянул ложку снова. Прямо к губам. Почти коснулся.
— Или ты откроешь рот сама, или я сделаю это за тебя.
— Почему вам так важно? — её голос прозвучал как ржавчина. Хрипло. Сухо. Но это было первое слово за четыре дня.
Он замер.
— Потому что ты — моя, — произнёс он тихо. — Даже в своей ненависти.
Она оттолкнула ложку. Слабо. Но резко.
Он взял её за подбородок. Поднял лицо. Взгляд — в взгляд. Синие глаза — в тёмные, как грех.
— Тогда убейте меня. Будет честнее.
— Нет. — Его пальцы сжались. — Я не даю тебе умирать. Даже если ты молишь об этом.
Он медленно переложил ложку в другую руку. Второй — придержал её затылок.
И начал кормить. Первый глоток — прошёл с трудом. Она попыталась отвернуться. Он удержал.
Второй — легче. Голод внутри бился, как зверёк. Она сама не заметила, как не стала сопротивляться. Он кормил её молча. Глядя в глаза. Как будто вызывал на дуэль. Не за жизнь. За волю.
Когда она опустила взгляд, он сказал:
— Ты думаешь, это свобода — не есть? Нет. Свобода — это жить, даже если всё внутри хочет умереть.
Он встал. Убрал тарелку. Поставил на стол. Подошёл к двери.
И на пороге обернулся.
— Съешь ещё — я вернусь. Не съешь — я вернусь быстрее.
Лука ушёл.
Бьянка осталась — с солёными губами, тяжёлым желудком и пустотой, в которой больше не было даже ярости. Только сгорающая внутренняя тишина.
Но она не умерла. Значит — проиграла.
И в этом поражении вдруг родилось нечто страшное: странное, горькое уважение. Потому что он не дал ей исчезнуть.
И потому что знал, как это — хотеть исчезнуть.
Глава 12. Ночные кошмары
Ночь спускалась на виллу не мягко, не нежно, а как покрывало траура. Как саван. Она не звала ко сну — она обволакивала, давила, укутывала страхами.
Бьянка лежала, сон не шел. Она находилась в этом странном промежутке между сознанием и забытьём, в том зыбком пространстве, где душа отрывается от тела, но не улетает.
Она старалась не засыпать. Но четыре дня голодовки, капли супа, что обожгли горло, и чужой голос, звучавший у самого уха, — всё это истощило её. И сон подкрался не как облегчение, а как предатель.
А потом — он пришёл.
Кошмар.
Сначала — запах: горящая ткань, церковный ладан, кровь. Затем — звуки: грохот падающего креста, крики матери, звон стекла. Потом — свет. Слишком яркий, резкий, как перед смертью. Или после неё.
Во сне она снова была маленькой. У алтаря. Плакала, вцепившись в старое распятие. А сзади — шаги. Неотвратимые. Мерные. Шаги того, кто разрушал её дом, её веру, её мать.
Шаги, от которых не убежишь.
— Non lasciarmi… per favore… — зашептала она во сне. — Не оставляй меня…
И закричала.
Так пронзительно, что сотряслись стены. Так, как кричат не от боли — от ужаса. От той боли, что живёт не в теле, а под кожей, в костях.
Лука ворвался в комнату через мгновение. В тёмных штанах, с открытой грудью, с пистолетом в руке. Готовый убивать.
Но в комнате никого не было. Только она. Сбившаяся в комок среди простыней. Белая, как само полотно. Слёзы на щеках. Пот на висках. Губы шевелились — она продолжала молиться, даже во сне. Голос — хриплый, сломанный.
— Madonna… aiutami… Madre Santa…
Он осторожно подошел. Как кто-то, кто забыл, как прикасаются к другому, не разрушая его.