— Ты ненавидишь меня, — сказал он, — но бежишь не к воротам, а в самую глубь сада. Где, кстати, нет выхода.
Она замерла. Это была правда.
— Может, потому что часть тебя хочет, чтобы я тебя поймал?
Молния ударила где-то совсем рядом, осветив его улыбку – хищную, торжествующую. В следующее мгновение он поднял ее на руки, прижав к себе так сильно, что она ощутила каждый мускул его тела.
— Пора домой, принцесса.
И понес сквозь ливень, пока она, ошеломленная, не спрятала лицо у него на шее, вдыхая смесь дождя, крови и его запаха.
Глава 15. Извращённая исповедь
Бьянка проснулась от прикосновения холодного металла к щеке. Пистолет. Его пистолет. Она открыла глаза и увидела Луку, сидящего на краю её кровати. В предрассветных сумерках его лицо казалось высеченным из мрамора — красивым и безжалостным.
— Вставай, — сказал он, убирая оружие. — Мы идём в часовню.
Она хотела отказаться, но знала — это бесполезно. Его приказы не обсуждались. Особенно после того, как вчера она позволила себе укусить его. Особенно после того дождя...
Часовня оказалась маленькой, но роскошной, спрятанной в восточном крыле виллы. Витражи с изображением святых, дубовые скамьи, золотая утварь — всё говорило о богатстве хозяина и его странных отношениях с Богом.
Лука толкнул её к алтарю.
— На колени, — приказал он. — Молись.
Бьянка опустилась на холодный камень. Колени сразу же заныли, но она сжала зубы. Перед ней горели семь свечей, их пламя колебалось от её неровного дыхания.
— Громче, — потребовал он, когда она начала шептать "Отче наш". — Я хочу слышать каждый твой грех.
Его руки легли ей на плечи, тяжёлые, как цепи. Бьянка вздрогнула, но продолжила:
— Прости меня, Отче, ибо согрешила...
— Каким именно грехом? — его пальцы впились в её кожу.
— Не... непочтением, — выдохнула она.
Лука засмеялся — низко, грубо, прямо у неё в ухо. Его дыхание обожгло шею.
— Недостаточно, ангел. Ты забыла про гордыню. Про непослушание. — Он наклонился ещё ближе, его губы почти касались её уха. — Про желание.
Первая свеча погасла.
Бьянка сглотнула. В горле пересохло.
— Прости меня за... за желание, — прошептала она.
Его руки скользнули вниз, обхватив её талию. Шерсть свитера щекотала голую кожу — она не успела одеться, только накинула ночную рубашку.
— Продолжай, — приказал он.
— Я... я хотела убежать. Я ненавижу тебя, — голос дрожал, но она не могла остановиться. — Я мечтаю, чтобы ты сгорел в аду.
Вторая свеча погасла. В часовне стало темнее.
Лука замер на мгновение, затем резко развернул её к себе. Его глаза в полумраке казались совсем чёрными.
— Наконец-то честность, — прошептал он. — Но ты забыла главное.
Его ладонь легла ей на грудь, прямо над бешено колотящимся сердцем.
— Ты хочешь меня. Так же сильно, как я тебя.
Третья свеча погасла.
Бьянка закрыла глаза. Она не могла смотреть на него, не могла видеть, как он торжествует. Но Лука не позволил ей спрятаться — его пальцы впились в её подбородок, заставляя поднять голову.
— Повтори за мной, — приказал он. — "Я согрешила в мыслях своих. Я мечтала о его руках. О его губах..."
— Я... я согрешила, — выдавила она.
Четвёртая свеча. Темнота сгущалась.
— "Но я не раскаиваюсь", — прошептал он ей в губы.
— Но я не... — она замолчала, поняв, что он заставляет её сказать.
Лука улыбнулся. Улыбкой дьявола, соблазняющего первую женщину.
— Боишься, что Бог услышит? — он провёл языком по её нижней губе. — Он уже всё знает. Так же, как и я.
Пятая свеча погасла. В часовне теперь оставались только два огонька, отбрасывающие дрожащие тени на стены.
Бьянка почувствовала, как её тело предательски отвечает на его прикосновения. Грудь тяжелела, между ног появилась предательская влажность. Она ненавидела себя за это. Ненавидела его за то, что он знал.
— Ты дрожишь, — заметил Лука. Его руки скользнули под рубашку, обнажая её кожу для прохладного воздуха часовни. — Холодно? Или это я тебя так завёл?
Шестая свеча погасла.
Осталась одна. Последняя. Её пламя отражалось в его глазах, делая их ещё более пугающими и прекрасными.
— Скажи это, — потребовал он. — Скажи, что не раскаиваешься.
Бьянка знала, что это точка невозврата. Что если она произнесёт эти слова, то потеряет последние остатки себя. Но его руки на её коже, его губы так близко...
— Я... не раскаиваюсь, — выдохнула она.
Последняя свеча погасла.
В полной темноте его губы нашли её. Этот поцелуй был совсем другим, чем вчера в дожде — медленным, глубоким, победоносным. Он знал, что выиграл этот раунд. Что она сдалась.