Снизу доносились голоса. Мужские, грубые. Кто-то смеялся. Кто-то ругался по-итальянски. Она различила имя Луки. Её пальцы инстинктивно сжались.
Он всё ещё здесь.
Она огляделась. Ни часов. Ни зеркал. Ни телефона.
Чёрт. Телефон.
Она кинулась к комоду. Потом — к ящикам у стены. Ничего. Даже розетки — скрыты. Лишь старая лампа с треснувшим абажуром и Евангелие на латыни. Она не знала, что бесило её больше — это показное благочестие или то, как тщательно здесь всё контролировали.
Через пару часов (или минут?) дверь открылась.
Он вошёл без стука. В чёрной рубашке, слегка расстёгнутой у горла. Без пиджака. Без оружия на виду. Но с таким выражением лица, будто вся вилла — его территория. Даже воздух подчиняется ему.
— Ты не спала, — сказал он.
— Трудно спать, когда не знаешь, где ты, — сухо ответила она.
Он остановился у окна. Посмотрел на виноградники, будто они рассказывали ему больше, чем люди.
— Я обещал, что не трону тебя.
— Ага. Пока не решишь, что я тебе надоела. Или что я больше не полезна.
Он повернулся к ней. Медленно.
— Значит, ты уже начала думать, зачем ты здесь.
— Да, — её голос дрожал, но она не отступала. — И я хочу услышать ответ. Без загадок. Без угроз. Просто скажи.
Он подошёл ближе. Встал напротив неё, но не слишком близко — ровно на той грани, когда можно уйти, если хватит воли.
— Твой отец. Дон Алессандро. Священник. Уважаемый человек в Ватикане. Говорят, он может достучаться до любого сердца.
— Что он вам сделал?
— Он нарушил договор.
Она прищурилась.
— Церковь не делает сделки с преступниками.
Лука усмехнулся.
— В теории — нет. На практике… ты же не такая наивная, Бьянка. Церковь веками жила за счёт тех, кто приносил золото. А золото редко бывает чистым.
Он подошёл к столу, налил себе воды. Пил медленно, глядя на неё поверх стакана.
— Двадцать лет назад твой отец принял пожертвование. От человека, которого ты бы сейчас назвала чудовищем. Но тогда — это был просто щедрый меценат.
— Вы говорите о своём боссе?
Он не ответил.
— Взамен была просьба: хранить определённые документы. Не спрашивать. Не вмешиваться. Только хранить.
— И что?
— Твой отец решил, что может быть героем. Передал копии в прокуратуру. А оригиналы спрятал.
Бьянка замерла.
— Это неправда.
— У меня нет нужды врать. Поверь, ложь — трата времени. Я не трачу своё.
— Значит… вы держите меня здесь, чтобы он… что? Отдал вам документы?
Лука поставил стакан на стол.
— Он знает, что ты пропала. Но пока он молчит. Думает, что ты в безопасности. Думает, что я не такой, как мой босс.
Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Стена — за спиной.
— Это… это шантаж.
— Это — правила игры.
— Вы сумасшедшие! — она сорвалась на крик. — Вы используете дочь священника как разменную монету!
— Не мы начали.
Она бросилась к двери. Дёрнула за ручку — заперта. Лука наблюдал за этим без выражения.
— Мне нужен телефон. Я должна с ним поговорить!
Он промолчал.
— Я позвоню в полицию. В посольство. Куда угодно!
— У тебя нет телефона.
— Он у тебя! Отдай!
Он шагнул к ней. Рука — в карман. Она услышала звук — он достал что-то и бросил ей. Телефон. Она поймала его, как спасательный круг.
Но стоило ей включить экран — он выхватил устройство и с силой разбил его о край стола. Экран треснул, корпус распался.
Она вздрогнула.
— Вы псих!
— Не люблю повторяться, — спокойно сказал он. — Здесь нет связи. Ни звонков. Ни сообщений. Ни спасения.
— Я не останусь здесь! Я не…
Он приблизился.
Она инстинктивно отступила — но уже было некуда.
— Послушай, — его голос стал тише. — Ты можешь делать эту ночь проще. Или сложнее. Можешь продолжать кричать, бегать, угрожать. А можешь сесть. Выпить воды. Дать себе дышать.
Она смотрела на него с такой яростью, что в любом другом месте он бы отступил. Но не здесь.
Он достал что-то из внутреннего кармана — металлические наручники.
— Что это?
— Мера предосторожности.
— Вы не посмеете…
— На ночь. Только на ночь. Чтобы ты не решила убежать. Или не пыталась поранить себя.
— Я не ребёнок!
— Но и не гостья.
Он подошёл ближе. Взял её за запястье. Сильно, но не больно. Просто так, чтобы она поняла — выбора нет.
— Прошу… — голос сломался. — Не надо.
Он застегнул наручник на одной руке. Второй — пристегнул к изголовью кровати.
Она смотрела на него с ужасом. Он стоял слишком близко. Сердце билось в горле. Всё тело сжалось.
Он смотрел на неё. Долго. Потом склонился, опёршись руками о спинку кровати, их лица — в одном дыхании.