— Ты хочешь знать, что дальше?
Она ничего не сказала.
— Дальше — ты живёшь. Ешь. Молишься. Слушаешь. И ждёшь, пока твой отец решит, что ты ему важнее, чем святость.
Он отошёл к двери. Открыл её. Перед тем как выйти, сказал:
— А если ты очень захочешь кричать — никто не услышит. Но я услышу. Всегда.
Дверь закрылась.
Она осталась одна. Пристёгнутая. Одинокой рукой она дотянулась до простыни, сжала её так, будто это могла быть молитва.
Но слов больше не осталось.
Глава 4. Первая молитва
Ночь вползала в комнату, как змей — медленно и бесшумно. Шторы дрожали от слабого ветра. За окном звёзды казались чужими. Здесь, на этой вилле, они не светили — лишь напоминали, как далеко она от всего, что когда-то было настоящим.
Бьянка лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Одной рукой она всё ещё была пристёгнута к изголовью. Металл холодил запястье, оставляя красную полосу на коже — напоминание: ты не свободна. Ни телом, ни словом, ни мыслью.
Она не плакала.
Плакать — значило признать слабость.
Она просто лежала. Слушала, как в груди стучит сердце. Не за Луку. Не от страха. Просто потому что живёт. Пока.
В какой-то момент ей стало трудно дышать. Тишина — слишком глухая. Темнота — слишком густая. Комната — слишком чужая.
Она села. С усилием, опершись на локоть. Другая рука потянула цепь наручников, и та, как в насмешку, звякнула — будто звали на вечерню.
Молитва.
Это слово всплыло само. Простое. Беспомощное.
Бьянка оглядела комнату. На стене — распятие. То же самое, с которым она говорила прошлой ночью. Оно всё ещё было здесь, будто ждало её.
Она встала на колени прямо на кровати. Ткань простыней холодила кожу сквозь тонкую ночную рубашку. Металл звенел, когда она опустила голову. Рука со скованным запястьем дрожала. Вторая — легла на грудь.
И она начала.
Сначала — шёпотом. Потом — чуть громче.
— Ave Maria, gratia plena... — губы знали слова, даже если сердце сомневалось.
Глаза закрылись. Образы всплыли сами. Не Лука. Не этот дом. А Рим. Базилика. Алтарь.
И — маленькая Бьянка.
Флешбек.
Она пряталась в тени алтаря. Её колени были в пыли, ладошки сжаты в кулачки. Голос — едва слышен.
— Святая Мария, Матерь Божья… Пусть мама вернётся. Пусть она не болеет. Я обещаю вести себя хорошо. Я не буду спрашивать, почему она уехала. Я только хочу… обратно.
На плитах — пыль от воска, капли восхваления и боли. Девочка гладила край платья, шептала, и только один человек слышал её.
— Бьянка.
Она вздрогнула. Но не испугалась. Этот голос был — как покров.
— Папа… я…
Алессандро присел рядом. Его сутана шуршала, как крылья. Он не говорил сразу. Только посмотрел в сторону свечей.
— Ты знаешь, зачем мы молимся?
— Чтобы Бог помог.
— Не совсем. — Он взял её руку. — Мы молимся, потому что сами не можем помочь. Мы отдаем. Мы жертвуем.
— Мамой?
Он вздохнул.
— Иногда Бог просит то, что нам больно отдать. Потому что любовь — это жертва. Настоящая, живая. Не та, что в песнях. А та, что кровоточит.
Бьянка запомнила. Боль — как доказательство любви.
Она открыла глаза. Тьма снова вернулась. Комната — всё та же. Только теперь, в её груди, горела старая, забытая искра.
— Господи… если Ты слышишь...
Слова шли сами.
— Я больше не прошу свободы. Я не прошу вернуть то, что было. Я только хочу… сохранить себя. Не стать, как он. Не раствориться в этом доме.
Она вздохнула.
— Я не понимаю, кто он. Лука. Он говорит, что я — вещь. Проблема. Но смотрит… как будто я — что-то большее. Словно ждёт, что я сломаюсь. Или спасу его. Но я не могу.
Тишина.
Она опустила голову. Щека — к простыне. Свеча почти догорела. Её дыхание сбилось.
И тут она поняла — она больше не одна.
Дверь была открыта.
И в ней — он.
Опирается плечом о косяк, словно так и стоял. Курит. Дым стелется по полу, как призрак. Глаза его — полутень, полусвет. Он не движется. Только смотрит.
— Ты часто это делаешь? — голос тихий, ленивый.
Она не ответила.
— Разговариваешь с кем-то, кто не отвечает?
Она поднялась. Осталась на коленях.
— Я разговариваю с тем, кто выше тебя.
Он усмехнулся. Поднёс сигарету к губам.
— Ты ошибаешься. В этом доме — выше только потолок.
Он подошёл ближе. Дым коснулся её лица. Но она не отпрянула.
— Ты думаешь, Он придёт? — кивнул на распятие. — Заберёт тебя отсюда, как пастырь?
— Он уже здесь, — спокойно сказала она. — Он — в том, что я ещё молюсь. Хотя могу уже ненавидеть.