Он замолчал. Сел на край кровати. Медленно. Никаких резких движений. Он был слишком спокоен.
— Твой Бог не придёт сюда, Бьянка. Этот дом построен на грехах.
Он затушил сигарету о край металлической тумбы. Пепел — как след. Как крест.
— Здесь нет места для святых. Только для тех, кто умеет выживать.
Она посмотрела на него. Впервые — не с ужасом. С вызовом.
— Я не хочу выживать. Я хочу жить.
Он обернулся.
— Тогда умри. Старая ты. Та, что верила. Та, что молилась. Потому что та — не спасёт тебя.
Он подошёл ближе. Опустил руку на матрас — возле её бедра. Она замерла.
— Ты хочешь знать, как выживают здесь?
Она ничего не сказала.
Он наклонился к её уху. Его голос был ледяным.
— Любовь — не жертва. Любовь — власть.
Он отстранился. И исчез.
Дверь закрылась.
А она осталась — на коленях. Перед распятием. Не святой. Не грешной. Просто женщиной, которую перестают слышать — и на небе, и на земле.
Глава 4.5 Между словом и кожей
Бьянка не заметила, как заснула.
Свеча у изголовья догорела до половины, воск растёкся по подсвечнику, как слёзы. Воздух в комнате был прохладным, с лёгкой горечью пепла и ладана. Она лежала на боку, крепко прижимая к груди молитвенник. Сквозь сон слышала тиканье часов и что-то ещё — тяжёлые шаги, приглушённое дыхание.
Он снова пришёл.
Лука стоял в дверях, как и прошлой ночью, но на этот раз не курил. Просто смотрел.
Почему ты не боишься входить туда, где имя Бога звучит чаще, чем твоё собственное?
Её веки дрогнули, но не открылись. Она притворялась спящей — возможно, в надежде, что тогда он уйдёт. Или что останется.
Он подошёл ближе. Ступал бесшумно, как тень, как исповедник в храме.
— Бьянка, — сказал он едва слышно.
Только имя. Без приказа, без угрозы.
Она сжала книгу сильнее.
— Ты молилась, — в его голосе не было насмешки. Только удивление. — И всё ещё молишься. После всего.
Она не отвечала. Он, похоже, и не ждал ответа.
— Я видел, как ты дрожишь, когда молишься. Словно каждое слово режет изнутри. Будто грех уже внутри — и ты просишь не прощения, а наказания.
Он присел на край кровати. Медленно, сдержанно, словно боялся разбудить призрака.
— Ты не та, кого мне приказывали привезти.
Молчание. Только её дыхание и его слова, падающие в него, как камни в воду.
— У тебя руки не для наручников. Они для прикосновения к фрескам, к стенам храмов. Я видел, как ты смотришь на иконы. С любовью. Как на живое.
Он потянулся. Его пальцы коснулись её запястья — не схватили, не сжали. Просто легли на кожу, как перо.
Бьянка вздрогнула.
— Ты не спишь.
Тишина потяжелела. Она не открыла глаза. Но перестала дышать ровно.
Он провёл пальцем по её венам. Кожа вздрогнула под этим движением, как струна.
— Ты слишком чистая для этого дома, — сказал он. — Но теперь ты уже внутри.
Он убрал руку.
— Твой Бог не придёт, angelo. Он боится таких, как я. Или не различает нас.
Он встал. Шаги отдалились, снова став эхом.
Но у двери задержался.
— Если ты снова будешь молиться... Не зови Его. Зови меня.
Хлопок. Закрылась дверь.
Только тогда Бьянка распахнула глаза. В полумраке комната казалась не её. Не светлой. Не безопасной. Только молитвенник, всё ещё сжатый в пальцах, был напоминанием о другой жизни.
Она села, медленно.
И в первый раз за всё время — не начала молитву.
Глава 5. Искушение
Утро в этом доме начиналось с тишины. Не с запаха кофе, не с пения птиц, не с грохота посуды, как было в Риме, в квартире над булочной, где каждое утро пробуждало город к жизни. Здесь же — будто мир замирал, прежде чем осмелиться выдохнуть.
Бьянка проснулась от легкого скрипа двери.
Рука всё ещё была пристёгнута к изголовью. Кожа под металлической полосой слегка саднила, но она уже перестала обращать внимание. Цепь звякнула — привычно, буднично. Как будто так и должно быть.
Она приподнялась на локтях, волосы упали на плечи, спутанные, мокрые у висков. Она не знала, сколько спала. Сколько ночей провела здесь. Может, две. Может, двадцать.
Но сегодня всё было иначе.
Он вошёл.
Лука.
Без оружия, без угроз. В одной руке — поднос. На нём — чашка эспрессо, тарелка с канноли, аккуратно сложенная салфетка. Всё слишком утончённо для тюрьмы.