— А что, она часто обо мне говорит? — с искренним интересом спросил Валентин. — Сова… Софья Михайловна, это правда?
— Это правда, — сказала Совушка, допивая из бокала шампанское, запрокинув голову, как пять минут назад это сделал сам Шажков, — я всем говорю, что ты — мой любимец.
— Кому «всем»?
— Ларисе Яковлевне.
— Валентин Иванович, — мы очень ценим ваше творчество в качестве поэта и певца, — тронув Валю за локоть, сказала Лариса Яковлевна.
— Видишь, промоушн тебе делаю, — сказала Совушка.
— А что, мне тоже нравится ваша песня «Я лыс и зол», — неожиданно вступил в разговор внук Максим.
— Спасибо, Макс, — прочувствованно сказал Шажков, тронув мальчишку за плечо. — Не пора?
— Конечно-конечно. Мы вас бросаем и идем к себе на хоры. Увидимся в антракте, — Лариса Яковлевна, взяв протянутую руку мальчишки, двинулась вместе с толпой к правой двери.
— Сова, пошли и мы?
— Да, сейчас, — Софья какое-то время смотрела вслед бабушке, которая по совместительству являлась её начальником. Затем привычным движением взяла под руку Шажкова и, первой сделав шаг вперед, вовлекла его в толпу, сгрудившуюся у центрального входа в зал.
Купив две программки, Валентин и Совушка заняли свои места в середине партера с левой стороны. Шажков отметил про себя мудрость Совушкиного выбора: места были не очень близко к оркестру, но и не так, чтобы далеко от него, и в стороне, противоположной от ударных и духовых. Очень предусмотрительно, учитывая, что в программе значились Прокофьев и Шостакович. Шажков уже неоднократно отмечал про себя, что прекрасный зал, в котором они с Софьей сейчас находились, с белой колоннадой и алой бархатной отделкой, изначально предназначенный для танцев, мало подходил для музицирования. Где-то в нём таился акустический изъян, который не каждый дирижер и оркестр могли побороть. В реальности только маэстро Мравинский, наверное, и смог. У остальных же духовые и ударные всегда были чрезмерны на фоне других инструментов, звучали резко и не всегда так, как задумал композитор. Так, во всяком случае, казалось Валентину. Он никогда на этом не настаивал и ни с кем по этому поводу не спорил.
Прокофьева должен был играть американский пианист, кажется, довольно известный, судя по количеству публики и особенно иностранцев.
— Билеты, наверное, дорогие, — подумал Валентин и поинтересовался у Совушки.
— Ещё бы, — с долей укора в голосе сказала Софья, — прямо разорилась на тебе.
— Сова, ты чего такая колючая? Будто ты ёж, а не сова.
— Не знаю… — с видимым облегчением выговорила Сова. — Как-то чувствую себя уязвлённой. Почему-то.
— Прости, если я в чём виноват.
— Ты ни при чём. Точнее, не совсем причём. Тут дело во мне, наверное. Отстаю от тебя. Перестаю понимать.
— Было бы что понимать, — с усмешкой, в которой промелькнула досада, произнёс Валентин, — нечего понимать ещё.
— Как страшно, — подхватила его тон Софья, — представляю, что будет, когда это созреет.
— Сам побаиваюсь, — рассмеялся Шажков, погладив полную руку Совушки и ненароком заглянув в декольте. Софья чуть прижалась к нему мягким бочком. Так они и сидели дальше, с удовольствием ощущая друг друга и время от времени обмениваясь короткими репликами.
Зал постепенно заполнился, то тут, то там стали раздаваться нетерпеливые хлопки, оркестр утих. Все ждали дирижёра. Вот он появился, маленький, но страшно энергичный. За ним под аплодисменты вышел флегматичный пожилой американец в черном смокинге, сел за длинный, как лимузин, рояль в центре сцены, окружённый оркестрантами, словно зеваками на улице, и концерт начался.
Американец играл очень специфически — так, по крайней мере, показалось Шажкову. Он смотрел на произведение как бы с высоты и, не опускаясь до нюансов и мелких эмоций, рисовал общий контур, выявляя при этом неочевидные связи, обозначая потоки эмоций и мыслей и подчиняясь логике музыкального языка, замыслу композитора и собственному исполнительскому ощущению.
— Смотри, как гладко лабает, — шепнул Валентин Совушке в каденции первой части на подходе к кульминации. Китайские пианисты в этом месте выделяют такой шквал эмоций, что дурно бывает. А этот неврубенно и расчётливо углубляет и препарирует тему. Вот последние трепетные аккорды, и далее — широкое прокофьевское фортепианное арпеджио, скрипки — все вместе, как стон чаек в шторм, — и духовые, голос рока, сметающий все на своем пути. Валентин чуть отстранился от Софьи, так как у него всегда здесь перехватывало дыхание, начинало предательски колотиться сердце, потели руки. Он стеснялся. Но Совушка теснее прижалась к нему, как бы ища защиты, её сердце также быстро билось, рука вспотела, по телу проходил озноб.