Следующий удар штыка пришелся ему в спину. Я целился в почки, так меня учили. Он закашлялся и прислонился к стене траншеи. Я колол снова и снова – чистые удары. Быстрые. Но недостаточные, чтобы убить. Он был большим, и лилось много крови. Как из свиньи. И, как свинья, он визжал, когда я забивал его.
Забивал – подходящее слово для того, что я сделал. Я не горжусь этим, но я не притворщик, и не буду скрывать, что тогда потерял контроль над собой. Я ненавидел его – клянусь Богом-Императором, как я его ненавидел! И я позволил ненависти управлять собой, забыв о дисциплине и чувстве долга.
Снова и снова я вгонял штык в его мягкую плоть. Наверное, я смеялся. Он пришел сюда, думая запутать меня, увести от света Императора. Или, если это не получится, убить. А вместо этого я убью его. Как убью их всех.
Наконец, он рухнул в грязь, хрипя и содрогаясь в конвульсиях. Охряную поверхность грязевого супа украсили кровавые завитки. Он пытался уползти, но грязь держала его. Я склонился над ним, схватив его за волосы.
- Теперь они точно услышат нас, - прошептал я.
И, словно по команде, зазвучала сирена – знакомый звенящий вой, как и у нас. Я услышал голоса в отдалении, и заметил, как мелькают лучи света.
- Как думаешь, они идут помочь тебе? Или убьют нас обоих?
В действительности я не собирался это выяснять, и перевернул его на спину. Его лицо было бледным, взгляд затуманен. Он цеплялся за меня, пытаясь что-то сказать. Его синие глаза, скользнув по мне, устремили взор куда-то мимо, словно видели что-то еще. Я понял, что со слишком большим энтузиазмом исполнял свой долг. Склонившись к нему, я схватил его за толстый подбородок.
- Говори – что ты такое? Каковы ваши намерения?
Но в этот момент его синие глаза снова стали карими, и лицо обмякло. Мне подумалось, что в эти последние секунды жизни, когда он казался другим, словно некое бремя свалилось с его плеч. Как будто мой штык, забрав его жизнь, освободил его душу.
Мне хотелось бы думать, что он принял это как акт милосердия. Что он увидел, как Бог-Император, стоявший за моим плечом, приветствует его возвращение к человечеству. Теперь я знаю, что смерть неким образом освобождала их, хотя как именно – не могу объяснить. Думаю, что поэтому Бог-Император показал мне, как распознавать этих зараженных. Он избрал меня Своим орудием, и я мог лишь следовать тем путем, что Он указал мне.
Голоса становились громче. Вражеские часовые приближались, и не стоило тратить здесь время. Я оставил труп там, где они могли найти его.
Когда я направился в обратный путь, пушки снова начали стрелять.
Мне было над чем подумать, когда я вернулся к нашим позициям. Но времени на размышления у меня не оказалось. Полк был в таком тревожном, напряженном состоянии, какого я раньше не видел. Словно какой-то незримый сигнал прошел по траншеям.
Взгляды преследовали меня. Респираторы на лицах подергивались, когда я проходил мимо, и никто не приветствовал меня ни единым словом. Меня вообще редко приветствовали, но в этот раз было по-другому. В их глазах была такая враждебность, какой прежде не было – по крайней мере, если и была, то не настолько. Словно они знали о том, что произошло, и по своей обычной глупости винили во всем меня.
Когда я шел к докладом к полковнику, небо снова горело, и впереди и позади меня слышался злобный ропот. Я счел необходимым держать руку на кобуре с пистолетом. Мелькнула мысль, не могла ли моя вылазка встревожить противника настолько, что он собрался атаковать. Но прежде чем думать об этом, я решил сначала доложить полковнику. В конце концов, какая разница, если они решили атаковать? Я знал свой долг, и этого было достаточно. Противника следовало уничтожить. Не стоило тратить время на размышления об этом.
Я считаю, если и был в людях вроде полковника какой-то недостаток, то излишняя склонность к размышлениям. Они позволяли себе слишком много думать. Невежество есть сила. Размышляя, человек начинает представлять себе возможности развития событий, и, думая о них, может вообразить и возможность поражения. А думая о поражении, человек может счесть его неизбежным и сдаться этой неизбежности. Воистину верно было написано: «зачем человеку думать, если у него есть вера в Бога-Императора?»
Может быть, в этом и заключается ответ? Может быть, поэтому и случилось… то, что случилось. Но я забегаю вперед.
Офицеры ждали меня в командирском бункере. Их было всего трое. В отсутствие капитана круг доверенных лиц еще более сузился. Среди них не было ни одного с синими глазами. Были они предателями-приспособленцами или просто обманутыми дураками, как эта скотина Гомес, о котором никто не будет плакать? Конечно, это было неважно. Преступление есть преступление, а они совершили худшее из преступлений. Они поставили под угрозу существование полка, и эта угроза сохраняется, пока кто-то не остановит их. Пока я не остановлю их.