— Ты должен что-то сказать. Люди погибли.
— Я не собираюсь ничего говорить. Мне нужно, чтобы ты вернулась во дворец.
Она нахмурилась… и, к моему гребаному ужасу, Мони не села в машину.
Вместо этого она повернулась, прямо к толпе репортеров.
Постой. Нет. Что, черт возьми, ты делаешь?
Она сделала два шага в их сторону, и я бы схватил ее, если бы не застыл на месте от шока.
Чен подскочил ко мне, побледнев, как полотно. Голос у него дрожал:
— Ч-что она делает?
Толпа замерла.
Некоторые репортеры распахнули глаза.
Мони прочистила горло.
— О, Боже, нет… — Чен замотал головой. — Нет. Нет-нет-нет. Она не может просто так говорить. Все должно пройти через пресс-службу!
Я изо всех сил старался, чтобы страх не отразился у меня на лице, и прошептал в ответ:
— И что ты предлагаешь? Вытащить ее силой?
— Да.
— Она будет в ярости.
— И?..
— Чен, я лучше навлеку на себя гнев Востока, чем Мони.
И в этот момент… Мони начала говорить.
Глава 15
Новый голос Востока
Лэй
— Здравствуйте. — Моник сделала еще шаг вперед.
Толпа стихла, все камеры разом обернулись к ней. Она стояла прямо, с гордо поднятым подбородком — уверенная и сильная.
На лбу у Чена выступил пот, и я почувствовал знакомый укол тревоги.
Пресса непредсказуема. А ее честность, такая прямая, настоящая, могла в любой момент превратиться в скандал, если ее слова вырвут из контекста.
Защитить ее? Или позволить говорить?
Этот выбор разрывал меня изнутри.
Внутри бушевала война.
Хозяин Горы во мне был готов пустить в ход силу, если хоть кто-то осмелится перекрутить ее слова или показать неуважение.
Но Лэй, мужчина, который любит и уважает Моник как равную, решил держаться. Доверять.
А это, черт побери, пиздец как сложно.
Я заставил себя взять себя в руки. Она начала говорить.
— Итак… мне, наверное, не стоит сейчас говорить, но… прошлой ночью погибли люди… из-за их слов в мой адрес. — Моник обратилась к толпе так спокойно, словно просто болтала с кем-то на улице.
Но беда в том, что пресса на Востоке — это не случайные прохожие. Это стая голодных волков, рыщущих в поисках самого мясного, самого грязного. Это акулы, унюхавшие кровь. Они с легкостью превращают невинные слова в приговор.
Я почувствовал, как во мне вскипает желание защитить ее. Но вместе с тем, сердце распирала гордость.
Она еще и двух суток не пробыла на Востоке. Уже вляпалась во все дерьмо, какое только можно было, и при этом осталась на ногах. Ни истерики, ни паники. Не сломалась.
Наоборот… Казалось, каждая новая хрень только делала ее сильнее.
Как, черт возьми, у нее это получается? Она же настоящий боец.
— Прежде всего… — она сглотнула. — Я хочу выразить глубочайшие соболезнования семьям и близким, пострадавшим от ужасных событий прошлой ночи.
У Чена с виска капля пота скатилась прямо на воротник.
А я… я внутри корчился от борьбы с самим собой. Все нутро кричало: вытащи ее оттуда, уведи к черту подальше от этих шакалов, пока они не перекрутили ее слова, не обвинили, не превратили все это в цирк.
Но ее спокойствие… чистый, уверенный голос, заставляли меня стоять на месте.
— Я знаю, что значит терять тех, кого любишь… — она обвела взглядом притихшую толпу. — И любая смерть, при любых обстоятельствах, — это трагедия.
Камеры щелкали и жужжали без остановки.
И тут она подняла палец вверх:
— Но… особенно это пиздец как неправильно, когда умирают просто за то, что высказались.
Охренеть.
Ее слова разрезали густой, застоявшийся воздух, будто лезвием.
Я моргнул.
— Она выругалась, — ахнул Чен. — Это слово они будут гонять по кругу снова и снова.
Как и я, толпа замерла в оцепенении, где-то между шоком и прилипшей к губам жаждой узнать, что она скажет дальше.
Репортеры, которые еще минуту назад суетились и жужжали, теперь стояли как вкопанные, ручки зависли над блокнотами, даже не записывали, просто слушали. Глотали каждое слово.
Моник продолжила:
— Смерть за свободу слова — это за гранью. Это ебаный мрак.
— Она опять выругалась, — прохрипел Чен, тяжело задышал, грудная клетка заходила ходуном.
Вокруг нас воздух будто стал электрическим.
И тут журналисты взорвались: ручки засновали по блокнотам, пальцы застучали по экранам.