Что они напишут? Уважение? Критика? Или как обычно, дерьмо, завернутое в аналитику?
Обычные люди в толпе, возможно, не привыкшие к такой прямоте от кого-то вроде нее, перешептывались. Но… некоторые явно ловили ее волну — кивали, соглашались, что-то одобрительно бормотали.
Другие, наоборот, будто не знали, как на все это реагировать. Слишком уж она была настоящей.
Но все равно… она, блядь, перевернет весь Восток.
Я стоял и смотрел на нее, а внутри росло что-то мощное: смесь безмерного уважения и яростной, инстинктивной потребности защитить.
Моник не просто выдерживала натиск общественного осуждения, она проходила его как шторм. И не собиралась ни молчать, ни прогибаться.
Я напрягся.
Ход был рискованный. Но, возможно, именно такой был и нужен, чтобы пробить эту выученную, затхлую пляску политики и медиа Востока.
Готовы ли они вообще к правде в лоб?
Скоро узнаем.
— Забудьте уж, были ли эти заявления расистскими или нет, — Моник опустила руку.
Ху поднял брови и бросил на меня взгляд.
Все, буквально все, уставились на нее. Каждый микрофон потянулся вперед, точно прицел, нацеленный на цель.
— Не соглашаться с чьими-то взглядами и мнением — это одно, — Моник сделала паузу. В ее тишине словно что-то щелкнуло. — Но безжалостно отнимать жизнь. Убивать всю семью. Резать детей. Просто из-за поста в соцсетях… пусть даже он был расистским или тупым… — это уже уровень человеческого падения, который я не могу принять.
Блядь.
Репортеры замерли, как статуи.
Они прекрасно поняли, о ком она говорит, об их обожаемом Великом Хозяине Горы. И теперь, наверняка, ссыкотно даже подумать, как это передать в эфир.
На Востоке, если мой отец что-то делал, значит, так надо. Так решил Бог.
Поставить под сомнение — значит лишиться души.
На самом деле… кроме моей матери… Моник — единственный человек на Востоке, кто официально выступил против действий моего отца.
Чен вытер пот со лба:
— Все… теперь точно пиздец… Они ее разорвут.
Но она права. И плевать, что они там думают. Только посмеют ее тронуть, я, блядь, поотрываю каждому руки. Более того…
Я отошел от машины и пошел к ней.
Каждый шаг, как заявление. Не просто поддержка, а доверие. Я встал рядом не для того, чтобы быть телохранителем. Я стоял рядом, чтобы весь мир увидел: она — сильная, умная, способная. И я в нее верю.
Надо было сделать это раньше. Я учусь, Моник. Прости, что не сразу.
Когда я встал рядом с ней, плечом к плечу, обняв за талию, почувствовал, она слегка дрожит. Но теперь она знала, что я рядом. Полностью. Без оглядки. Без сомнений.
Больше я никогда не заставлю тебя ждать.
С такого близкого расстояния я ощущал не только ее, но и прессу. Их ожидание. Их тихую надежду, что я вмешаюсь, сорвусь, подарю им конфликт, которого они так жаждали.
Но я молчал.
Это ее время. Ее голос. Если уж я доверяю ей, то не как Хозяин Горы, который вламывается и затыкает. А как Лэй. Партнер. Человек, который знает, когда отойти в тень.
Хотя… на всякий случай… я был рядом, как скала. Не для слов, а для действия. Если понадобится, то я сработаю быстро.
Уважайте Моник. Или я покажу вам больше смертей, чем мой отец когда-либо устраивал.
Моник не принимала ту тьму, что жила в нем… Но я — его сын. И жажда насилия у меня в крови.
Следом в поле зрения попал Дак. Он переместился чуть ближе к Моник, с ее другой стороны. Меч у него все еще был в руке, как будто он и правда собирался снести кому-то из репортеров башку.
Вспышки камер стали еще ярче.
Ну вот… Моник между Хозяином Горы и Командиром боевого крыла. Вот это будет фотка.
Уже завтра ее лицо появится на первой полосе каждой газеты. И эта одна картинка сделает ее одной из самых влиятельных женщин Востока. Мои тетки давно правят этим списком. Теперь в нем появится она.
А голос у Моник, все такой же ровный. Спокойный.
— Сегодня я поговорила с Великим Хозяином Горы… и сказала ему, что он был неправ.
Кто-то в толпе громко ахнул.
Я моргнул. И заставил себя не менять выражение лица.
Ты поспорила с моим отцом… и до сих пор жива.
В конце толпы кто-то просто развернулся и убежал, даже не пытаясь сделать вид, что все в порядке. Им не хотелось оказаться рядом, пока звучат такие слова. Они боялись, отец может убить и за то, что ты просто услышал подобную «ересь».
По всем нашим традициям… это было катастрофой.