До сегодняшнего дня никто вслух не говорил, что это отец убил людей той ночью. Хотя, черт возьми, и так было ясно.
Но озвучить это вслух, значит толкнуть лавину.
Правда, однажды произнесенная, уже не зарывается обратно в землю. Людям придется либо проглотить ее, либо встать против. А на Востоке… никто не хочет вставать против него.
Ни одного вопроса. Репортеры молчали. Вместо этого толпа несколько раз резко ахнула.
Дак стоял в тишине, с широко распахнутыми глазами, не отрываясь смотрел на нее.
Да. Она определенно изменит Восток.
— Так, так… — Чен поспешил к ней, неловко поклонился. — Спасибо тебе большое, Моник, что выступила сегодня, но нам правда пора…
— И еще, — Моник не сдвинулась с места. Глаза спокойно, уверенно обвели море объективов и включенных микрофонов.
Я наклонился к Чену и тихо сказал:
— Не перебивай. Она имеет право говорить все, что захочет. Я рядом. Я поддерживаю.
Чен застыл. Рот приоткрыт. Слов больше не нашлось.
— Хочу еще раз сказать максимально четко, — продолжила она. — Хоть Великий Хозяин Горы и действовал из желания защитить меня от опасности на Востоке… я не поддерживаю убийство им невинных людей.
Чен выглядел так, будто вот-вот грохнется в обморок. Бледный, как чистый лист.
Рука дернулась к телефону, наверное, уже набирал какой-нибудь экстренный пиар-отдел, чтобы заткнуть эту бурю, пока все окончательно не пошло по пизде.
Дак опустил голову. Будто не мог даже смотреть на нее. Хотя я знал, что внутри его трясло от ужаса.
А она подняла голос:
— Более того, я требую справедливости для тех, кто был убит прошлой ночью!
Справедливости? Ты вообще понимаешь, что только что сказала?
Одно это заявление… Восток воспримет как призыв. Как будто она говорит: кто-то должен остановить моего отца. Остановить, прежде чем он убьет снова.
И… этот кто-то — это я.
Я прокручивал ее слова в голове.
Она что, намекает Востоку, что я разберусь с отцом? Интересно…
Теперь у нас появился веский повод для поединка, который должен состояться через три дня. Я не знал, планировала ли она это, но история могла сложиться идеально: я сражаюсь со своим отцом за свободу Востока. За право говорить, и не умирать за это.
Тогда они поймут, почему он умер.
Как бы больно им ни было… И… полюбят меня сильнее. Именно из-за этого.
Хитро. Очень хитро. Это ты придумала? Или он?
Да и неважно.
Я просто стоял и смотрел на нее, в полном восхищении. Потому что в эту секунду… здесь, сейчас… она напоминала мне мать.
Сколько раз моя мать игнорировала заранее написанные для дворца речи и говорила то, что считала нужным?
Сколько раз она ставила под сомнение отца, прямо в эфире, когда он стоял прямо у нее за спиной в шоке?
Мама тоже однажды выругалась на камеру. Мони будет второй.
Эта мысль вызвала у меня улыбку. Камеры тут же щелкнули в мою сторону.
Моник продолжала:
— И я хочу, чтобы народ Востока понял одну очень важную вещь, я не собираюсь добиваться вашего одобрения через страх.
Дак поднял взгляд.
А она им, мягкую, искреннюю улыбку:
— Я здесь, чтобы заслужить ваше уважение.
Идеально.
Я почувствовал едва уловимое изменение в толпе. Как будто даже скептики начали признавать: она чего-то стоит.
Моник сглотнула.
— Но давайте копнем глубже.
Я моргнул, ошарашенный.
Серьезно? Еще не все?
— Уже по прошлой ночи видно, что ждать теплого приема не стоит, — сказала она, снова подняв палец вверх. — Но усвойте одну вещь. Вы можете крушить мою репутацию, принижать мои заслуги, ставить под сомнение мои намерения. Но вы не сможете заставить меня замолчать… или уйти с Востока.
Ах вот как? Значит, теперь ты поняла, что ты по-настоящему здесь?
Я чуть язык не прикусил, чтобы не облизнуться от этой мысли.
По толпе прокатился гул, ее дерзкий вызов завис в воздухе, как разряд перед бурей.
Репортеры ожили: ручки застучали по бумаге, перья скребли в едином ритме, превращаясь в шумной какофонию.
— И второе, — продолжила Моник, — хотя я не могу официально говорить от имени Хозяина Горы… я знаю, что он уже предпринимает шаги, чтобы обеспечить безопасность журналистов и инфлюенсеров, которые выражают несогласие… со мной и с проводимой политикой.
Я пробежался взглядом по толпе.
Злости не было. Кто-то выглядел печально. Кто-то — в полном ахуе.