Улыбка скользнула по моим губам, неожиданная и теплая:
— И… эм… в школе я иногда нюхала рубашку и начинала улыбаться. Будто это был невидимый плащ, защищающий меня от всего плохого в мире.
Я слегка кивнула, словно подтверждая самой себе:
— Он всегда пользовался ими, даже когда шел в церковь.
Лэй приподнял брови:
— А второй?
— Он обжигал нос. — От одного воспоминания я обхватила себя руками. — Там был… такой мускусный запах, с горечью. Будто взяли неспелый фрукт, забыли его на жаре, а потом добавили крепкие пряности.
Пока я говорила об этом тяжелом запахе, он будто начал оживать в воздухе — плотный, темный, словно туман, закручивающийся перед самым моим лицом.
Хватит. Не делай этого снова. Это не по-настоящему. Помни. Этого запаха здесь нет.
Но он все равно вползал в память, впивался в горло, скручивал желудок.
— Мой отец пользовался этим одеколоном, когда исчезал на часы. — Я покачала головой. — В детстве я вообще не понимала, что происходит. Мама волновалась… злилась… особенно в те ночи, когда он вообще не возвращался домой. Иногда по несколько дней.
Я сглотнула.
— Я тогда не знала, что все дело в бабах и азартных играх. У нас в семье никто не говорил об этом вслух. Мама молчала. Отец — тоже. И… это молчание передалось нам, дочкам. Мы не задавали вопросов. Просто сидели в этой тишине.
— Папа. Мама. Сестры. Я. Не выносимая тишина.
Этот чертов запах снова навис над головой, просочился в нос, давил, душил. Не давал дышать.
— Потом мама забеременела моей младшей сестренкой, Тин-Тин… и отец перестал пользоваться тем одеколоном. Снова была только работа и церковь. Тогда он снова стал носить тот, хороший запах. — Я бросила на Лэя грустную улыбку. — Я выросла, уехала учиться. Все шло нормально, пока… мама не заболела раком.
Глухая боль сжала грудь изнутри.
Блядь. Почему я вообще начала с этого? Зачем вообще заговорила об этом сраном одеколоне?
Я сидела в оцепенении, сама не понимая, куда веду этот разговор.
Лэй положил свою большую ладонь на мою.
— А потом?
— Джо позвонила и попросила вернуться домой. Сказала, что отец плохо справляется с уходом за мамой. — Я разжала объятие, в котором держала саму себя, и сжала руку Лэя крепче. — Я вернулась, думала, останусь на месяц-два… ну… возьму академический отпуск, но…
Дак, Ху и Чен смотрели на меня, как на телевизор.
— Что? — спросил Лэй.
— Папа снова начал пользоваться тем сраным одеколоном — тем, отвратительным. — Я отвернулась к окну и стала смотреть, как за стеклом мелькают улицы Востока. — Мы готовили ужин, смеялись, сидели всей семьей за столом, и все было… хорошо. А потом… папа шел в душ, надевал красивые вещи и выливал на себя этот вонючий одеколон, ломая к черту все. Он не давал нам быть счастливыми… быть красивыми.
В груди будто что-то сжалось, все то горе, которое я столько лет пыталась вытолкнуть из себя, вернулось одним ударом.
Блядь.
Мой взгляд скользил по богатым оттенкам синего, покрывавшим каждый угол. На ветру трепетали флаги и баннеры с символами и письменами. С дверей и балконов свисали фонари — яркие, цвета индиго.
Через приоткрытое окно в салон проникал тонкий запах благовоний… но даже он не мог перебить зловоние отцовского одеколона, которое все еще въедалось в меня.
— Потом это стало происходить каждую пятницу. — Голос был ровный, но внутри все горело. — Он обливался этим одеколоном и мчался в казино к своей новой бабе… а возвращался только в воскресенье вечером — усталый, пустой, без гроша.
Я крепче сжала руку Лэя.
— Я ничего не говорила маме. А что бы я сказала? Дочь — взрослой женщине. Жене. Она ведь все видела и знала. Но молчала. А я молчала вместе с ней.
Каждый раз, как он уходил… в квартире оставался этот мерзкий запах. И сколько бы я ни драила, сколько бы ни проветривала — он никуда не уходил.
Я продолжала смотреть в окно. Смотреть вперед. Потому что повернуться к ним… я просто не могла.
Куда ни глянь, повсюду оттенки синего. От насыщенного королевского до прозрачного, почти небесного. Вся улица дышала этим цветом.
— Так все и началось… — проговорила я. — У отца был свой ритуал. И у меня — свой. Он уходил по пятницам, пропитывая всю квартиру своей вонючей дрянью. А по субботам с утра я брала ведро, швабру, и целый день вычищала из дома его запах.
Я стиснула зубы.