Он, кажется, хочет возразить, но в конце концов вздыхает и забирается на заднее сиденье Рэндж Ровер, а я следую за ним. С нами еще три машины и десять человек. Мы выезжаем с подъездной дорожки на дорогу.
— Какого хрена, пап?
— Нам нужен союз с русскими.
Он смотрит на меня, и его взгляд внезапно становится серьезным.
— Я встречаюсь с Китти уже три месяца.
— Больше нет.
Он качает головой, и я объясняю ему.
— Ты женишься на ней и будешь хранить верность, Эл.
— Или что?
— Или с меня хватит. Я больше не буду тебя выручать. Не буду помогать. Я вычеркну тебя из своей жизни, как будто тебя никогда не существовало.
У него отвисает челюсть.
— Ты не сделаешь этого.
— Неужели?
Я поднимаю бровь, и он понимает, что это его последний шанс. Знает, что поставлено на карту.
Он откидывается на спинку сиденья и смотрит в окно.
— Думаю, хорошо, что мне нравятся блондинки.
Бонусный эпилог. Роум
Девятнадцать лет спустя
— Нет. Категорически нет. Почему ты не сказала мне об этом до того, как мы приехали сюда?
Моя идеальная, великолепная, потрясающая дочь закатывает глаза и смотрит на свою мать в поисках помощи, но мой Светлячок просто улыбается.
— Мам.
— Ни за что. Это была твоя идея. Объясняй отцу сама.
Большие голубые глаза Сабрины, так похожие на мои, устремляются на меня, и она смотрит на меня фирменным взглядом. Тем самым, который выручал её с самого рождения. Тем самым, из-за которого мне хочется убить каждого чертового парня в этом городе, который хотя бы косо на неё посмотрит.
— Папочка, я должна жить в общежитии. Я первокурсница. Мне нельзя жить за пределами кампуса.
— Ты, черт возьми, принцесса мафии, и если ты думаешь, что я оставлю тебя в общем общежитии, вместо того чтобы ты жила в доме, который я купил, под охраной моих людей, то ты сильно ошибаешься, детка. Ты не в моем городе, где я могу за тобой присматривать.
— Вот именно, — говорит она, запрокидывая голову. — Я люблю тебя, пап, но ты слишком опекаешь меня. Как я могу набираться жизненного опыта, если ты мне ничего не позволяешь? Я хочу знакомиться с парнями, ходить на вечеринки и...
— Я...
— Ладно, — вмешивается Элоиза, вставая между нами. Она кладет руки мне на грудь, и я тут же успокаиваюсь, но все равно злюсь. — Она права, Роум.
Я сужаю глаза и сжимаю зубы. От такого взгляда мужчины цепенеют от ужаса, но мои девочки просто улыбаются мне.
Потому что они знают, что я дам им всё, что они, блять, захотят.
— Еда в столовой не такая уж и дерьмовая, — заявляет Калеб, наш семнадцатилетний сын, входя в комнату вместе с пятнадцатилетним Ником.
Оба уплетают мороженое.
— Видишь? Еда хорошая. Я не буду голодать. Ты всегда следил за тем, чтобы я ела, а теперь тебе не придется этого делать. — Сабрина хлопает ресницами, и у меня щемит сердце.
Потому что, черт возьми, мне нравится следить за тем, чтобы она ела.
— Я не позволю тебе делить комнату с кем-то, — говорю ей.
— У нас отдельный блок, — успокаивает Элоиза. — И этот этаж только для девушек. У них есть комендантский час, и я состою в родительском чате этого общежития.
Я замечаю, что Ник внезапно хмурится и смотрит в окно.
— Пойду напугаю этих придурков, которые здесь живут. Пусть держат свои грязные руки при себе, иначе лишатся их.
— Я с ним, — говорит Калеб, и парни уходят.
Я горжусь ими.
— Мы купили тебе дом.
— И мы все будем жить в нем, когда приедем в гости, — говорит Элоиза. — А в следующем году она сможет туда переехать. У нее даже могут быть соседи по комнате.
— Только не приезжайте каждые выходные, — добавляет Сабрина.
— Я буду приезжать так часто, как захочу. Мне не нравится, что ты на другом конце страны. А вдруг с тобой что-нибудь случится?
— Ничего не случится, — говорит Сабрина, но она не закатывает глаза и не выглядит раздраженной. Нет, моя милая девочка подходит ко мне, обнимает и прижимается щекой к моей груди. — Я знаю, тебе тяжело, пап. Знаю, что ты параноик, но за мной следят двое охранников.
Я привёз сюда двух своих лучших людей, обе — женщины, отлично вписываются в кампус. Я бы ни за что не отпустил свою дочь учиться в колледже на другом конце страны без защиты.
Но это не я.
И я это ненавижу.
— Я люблю тебя, — говорит она, и это последний гвоздь в моем пресловутом гробу.
Черт.
— Я тоже тебя люблю, детка. Будешь звонить мне каждый день. И я установил за тобой слежку.